Биография - читать далее
С отличием окончил постановочный факультет Всесоюзного государственного института кинематографии (ВГИК) в мастерской режиссёров А. Алова и В. Наумова.
После окончания Московского инженерно-физического института (МИФИ) Сергей Мартьянов работал по специальности в Институте прикладной физики АН СССР и на Горьковском авиационном заводе.
В настоящее время проживает в Екатеринбурге. Пишет прозу, критику и сценарии. Автор девяти книг, в том числе:
«Избранные произведения» – 2014;
«Виктор и Маргарита» – 2021;
«Стоп, снято» – 2023;
«Что в имени моём...» – 2024;
«Голая и другие» – 2025,
«Повести Варшавского» – 2026.
В литературу Сергей Мартьянов вошёл экранизацией своего рассказа «Юдин» в 1982-м году и рядом сценариев по произведениям А. Платонова – «Глинянный дом в уездном саду», «Возвращение», «Чевенгур». В 1985-м экранизировал повесть В. Арро «Прощай, старый двор!». В 1993-м в журнале «Голос» был опубликован первый рассказ С. Мартьянова «Горбунья из Песочного». В 1998-м в газете «Военный железнодорожник» вышла его фантастическая повесть «Вулкан». Прозаические произведения Сергея Мартьянова публиковали журналы:
«Урал» (эссе «Липкая бумага», рассказы «Кольца»),
«Уральский следопыт» (рассказ «Баг»),
«Веси» (рассказы «Антифриз» и «Распродажа»),
«Нижний Новгород» (рассказ «Матрикс»),
«Москва» (статья «Владимир Набоков: узник камеры абсурда»),
«Наш современник» (рассказ «Олма»),
«Вопросы литературы» (эссе «Андрей Платонов: жизнь вне истории») и др.
Сергей Мартьянов описывает современность, литературные, художественные, исторические миры так, как он их чувствует, как Вселенную, в которой нет места тотальному смыслу и глобальному порядку.
На Свердловской киностудии в качестве режиссёра-постановщика Сергей Мартьянов в 1987 году создал картину о гражданской войне «Подданные революции», затем экранизировал повести: уральского писателя А. Крашенинникова «Убийца» (1990) и калмыцкого писателя Олега Манжиева «И вечно возвращаться…» (1993). За последний фильм он получил приз председателя жюри XVI Московского Международного фестиваля фильмов для детей и юношества, известного итальянского кинематографиста Тонино Гуэрра.
По своим сценариям Сергей Мартьянов создал более 70 неигровых фильмов. В том числе при финансовом участии Министерства культуры РФ: «Тенгрианство. Религия Атиллы и Чингисхана» – 2006; «Операция: жизнь вместо смерти» – 2007; «А был ли мальчик?» – 2008; «Человек из стали» – 2009; «Фельдшер» – 2023. Масштабными вехами в творческой биографии автора являются полнометражные документальные фильмы «Чёрный парус Стрельца» – 1991; «Военная тайна» – 2006; «Гранит наш» – 2015; «Фарфоровая девочка» – 2025 и др. За фильм «Фельдшер» в 2024 году автор сценария и режиссёр С. Мартьянов получил специальный приз на Международном кинофестивале «Сталкер». За плодотворную работу в кинематографе С. В. Мартьянов награждён благодарственными письмами председателя Союза кинематографистов РФ и Министра культуры РФ.
Работать в вузах по авторским программам С. Мартьянов начал в 1994 году. Преподавал «Философию современного искусства», «Историю ИЗО: 25 веков», «Историю отечественного кинематографа». В Российском государственном профессионально-педагогическом университете (РГППУ) Сергей Викторович выпустил мастерскую режиссёров неигрового кино в 2018 году. В настоящее время он ведёт практику по медиакультуре в Уральском федеральном университете.
После окончания Московского инженерно-физического института (МИФИ) Сергей Мартьянов работал по специальности в Институте прикладной физики АН СССР и на Горьковском авиационном заводе.
В настоящее время проживает в Екатеринбурге. Пишет прозу, критику и сценарии. Автор девяти книг, в том числе:
«Избранные произведения» – 2014;
«Виктор и Маргарита» – 2021;
«Стоп, снято» – 2023;
«Что в имени моём...» – 2024;
«Голая и другие» – 2025,
«Повести Варшавского» – 2026.
В литературу Сергей Мартьянов вошёл экранизацией своего рассказа «Юдин» в 1982-м году и рядом сценариев по произведениям А. Платонова – «Глинянный дом в уездном саду», «Возвращение», «Чевенгур». В 1985-м экранизировал повесть В. Арро «Прощай, старый двор!». В 1993-м в журнале «Голос» был опубликован первый рассказ С. Мартьянова «Горбунья из Песочного». В 1998-м в газете «Военный железнодорожник» вышла его фантастическая повесть «Вулкан». Прозаические произведения Сергея Мартьянова публиковали журналы:
«Урал» (эссе «Липкая бумага», рассказы «Кольца»),
«Уральский следопыт» (рассказ «Баг»),
«Веси» (рассказы «Антифриз» и «Распродажа»),
«Нижний Новгород» (рассказ «Матрикс»),
«Москва» (статья «Владимир Набоков: узник камеры абсурда»),
«Наш современник» (рассказ «Олма»),
«Вопросы литературы» (эссе «Андрей Платонов: жизнь вне истории») и др.
Сергей Мартьянов описывает современность, литературные, художественные, исторические миры так, как он их чувствует, как Вселенную, в которой нет места тотальному смыслу и глобальному порядку.
На Свердловской киностудии в качестве режиссёра-постановщика Сергей Мартьянов в 1987 году создал картину о гражданской войне «Подданные революции», затем экранизировал повести: уральского писателя А. Крашенинникова «Убийца» (1990) и калмыцкого писателя Олега Манжиева «И вечно возвращаться…» (1993). За последний фильм он получил приз председателя жюри XVI Московского Международного фестиваля фильмов для детей и юношества, известного итальянского кинематографиста Тонино Гуэрра.
По своим сценариям Сергей Мартьянов создал более 70 неигровых фильмов. В том числе при финансовом участии Министерства культуры РФ: «Тенгрианство. Религия Атиллы и Чингисхана» – 2006; «Операция: жизнь вместо смерти» – 2007; «А был ли мальчик?» – 2008; «Человек из стали» – 2009; «Фельдшер» – 2023. Масштабными вехами в творческой биографии автора являются полнометражные документальные фильмы «Чёрный парус Стрельца» – 1991; «Военная тайна» – 2006; «Гранит наш» – 2015; «Фарфоровая девочка» – 2025 и др. За фильм «Фельдшер» в 2024 году автор сценария и режиссёр С. Мартьянов получил специальный приз на Международном кинофестивале «Сталкер». За плодотворную работу в кинематографе С. В. Мартьянов награждён благодарственными письмами председателя Союза кинематографистов РФ и Министра культуры РФ.
Работать в вузах по авторским программам С. Мартьянов начал в 1994 году. Преподавал «Философию современного искусства», «Историю ИЗО: 25 веков», «Историю отечественного кинематографа». В Российском государственном профессионально-педагогическом университете (РГППУ) Сергей Викторович выпустил мастерскую режиссёров неигрового кино в 2018 году. В настоящее время он ведёт практику по медиакультуре в Уральском федеральном университете.
Биография - читать далее
Окончил исторический факультет Томского государственного университета. После окончания альма-матер трудился в сфере образования: учителем истории в гимназии, преподавателем в Лесосибирском педагогическом институте. Затем работал в сфере культуры: экскурсоводом в Музее-усадьбе В.И. Сурикова, научным сотрудником в отделе истории Красноярского краевого краеведческого музея.
Автор свыше 20 статей научного и краеведческого характера в различных изданиях.
Автор свыше 20 статей научного и краеведческого характера в различных изданиях.
А.С.ЧЕРЕПАНОВ - Произведения ⤵️
Синестет
В феврале я был участником научного семинара, посвящённого проблеме познания мира. Мы обсуждали природу и способы получения знания, границы чувственного восприятия мира и критерии истинности. Не буду вдаваться в подробности той дискуссии, которая, смею предположить, не всем будет интересна, но вот мыслями одного профессора я хотел бы поделиться с вами. Он начал с вопроса:
– Является ли наше знание, полученное только с опорой на наше зрение, слух, обоняние и прочие органы чувств достоверным и полным? Вы только не смейтесь и не отмахивайтесь от меня, будто я задаю вам детский вопрос.
Мы тут говорим о том, как получить объективное знание, говорим о важности данных, полученных с помощью сложных машин и подсчитанных строгими алгоритмами, но и эти-то машины сконструированы нами, человеком, и, по своей сути, они всё те же наши глаза, нос и уши, только более широкого диапазона, чем наши собственные. Мы и они подобны тому, как воспринимает звук обычный человек и дирижёр, обладающий идеальным музыкальным слухом: слышат они одни и те же звуки, да только последний различает больше нюансов.
А теперь обратимся к гипотетическому мужчине и к такой же гипотетической женщине. Кто лучше различает оттенки цвета? Оба пользуются глазами, оба видят, допустим, синий цвет, но женщина назовёт вам голубой, тёмно-синий, лиловый, лазурный и прочие оттенки синего.
Конечно, само восприятие зависит не только от врождённых способностей человека, но и от уровня образованности, и в целом – от культуры, в которой прибывает человек, и которую он впитал в себя. Чтобы увидеть тот же самый синий цвет, нужно понимание присутствия в мире этого синего, умения выделить его из перечня других.
Но, вот, нет у человека зрения, увидит ли он синий цвет? А может быть, восприятие чего-то синего доступно иным способом? Можем ли мы не только видеть синий, но и как-то иначе его ощущать? Ведь глухой, пусть и не может услышать Моцарта, как это доступно здоровому человеку, тем не менее, он в состоянии почувствовать вибрацию воздуха, а, следовательно, как-то, да и «услышать» музыку.
Что я хочу сказать? С одной стороны, я хочу подвести нас к разговору о границах допустимого полного восприятия мира с помощью наших органов чувств, а с другой – затронуть проблему содержания знания, полученного чувственным способом.
И перед нашим обсуждением, давайте визуализируем предмет нашего разговора. Для этой цели я расскажу вам историю одного человека, который воспринимает мир совершенно иначе, чем любой другой, кого я знаю. С его родителями я дружил с незапамятных времён. Наше знакомство состоялось в школе, где я, только закончив университет, устроился работать штатным психологом.
Однажды ко мне зашёл озадаченный учитель. Он задал ученикам написать изложение, но один из его подопечных вместо описания жаворонка, наблюдавшего за людьми, сеющими сперва овёс, затем лён и пшеницу – в общем, был сюжет Виталия Бианки, – написал о серой тягучей смоле, которая превращается в жёлтое облако.
Случай заинтересовал учителя, и он пригласил в школу родителей мальчика, а также позвал на встречу меня. Ещё до встречи я поговорил с учеником, дал ему пройти несколько тестов, а позже расспросил его родителей. Те вспомнили, что как-то раз их сын в раннем детстве наотрез отказался петь одну песенку, объяснив это тем, что песня на вкус как гвоздь и ему неприятно её не то, что петь, но и слушать. Тогда взрослые не придали словам ребёнка никакого значения: ну вредничает малыш, ну не хочет петь он эту песенку – пусть исполнит другую. Но затем он удивил родителей тем, что сказал будто буква «Ж» его царапает, словно это щётка, а вот «С», «Л» и «Ш» ему приятны: они мягкие, нежные, лёгкие, ласковые, более того – на ощупь они будто шёлковое вечернее платье мамы. К этому моменту мне уже было понятно, кто этот ученик, и при встрече я сообщил его родителям, что их сын – синестет: он не только слышит звуки, но и визуализирует их в цвета и текстуры, кожей ощущает свойства звука. Каждый звук, каждое слово, каждое сообщение имело для него свой неповторимый оттенок.
Способность ребёнка чувствовать звуки была поразительной: в старших классах, только по одному звучанию текста, он безошибочно определял авторство услышанного произведения. Каждый писатель и поэт запечатлевался в его сознании вполне с определенным образом. Есенин виделся и как бледно-голубой, и как светло-зелёный, он был одновременно и тёплый, и мокрый, будто сосулька, тающая под весенним солнцем, или утренняя роса на свежей траве. Гоголь по цвету был для него чем-то между бурым и винно-красным, а на ощупь словно сукно, дедово пальто.
В дальнейшем его особенность приобрела дополнительное содержание. После школы он встретил девушку. Черноволосая, с серыми глазами и обворожительной улыбкой она предстала перед ним в образе светло-песочной тюли, подсвеченной утренним солнечным светом. От неё пахло лавандой, но, помимо этого, нос уловил кое-что ещё: кожу словно касалась утренняя свежесть, та, какую вы, быть может, ощущаете, когда проснувшись утром, щуря глаза, высовываете из-под одеяла правую ногу. Вы тёплый, даже горячий, а тут лёгкая свежесть пробежала по коже вашей ноги. Это было ощущение утра в уютном доме, наполненном заботой и любовью. Это было ощущение детства, но не такого, где за вас всё решают и у вас нет бОльших забот, как то, во что бы сегодня поиграть? Это было детство большого мира, бесконечного дня, смелых начинаний и бескрайнего неба.
Общаясь с ней, он утопал в этом цвете и запахе утро-детства. Больше того, находясь вдали от неё, но получая её письма, он продолжал ощущать её присутствие: её сообщения, как и она сама, светились золотисто-песочным цветом. Но иногда в её письмах его пронзали строки-иглы гридеперливого цвета, но он понимал, что в тот момент, когда их писали, друг был не в духе, и тогда он откладывал эти письма и доставал её ранние весточки.
Всё это было для него в порядке вещей: он давно воспринимал людей такими ассоциациями, а дальше было то, что ранее он не испытывал. По какой-то причине, не важной для нас, они прекратили общение, разом, моментально. И он почувствовал, что пропадает. Его вычёркивали: словно рисунок, выполненный карандашом, стирали ластиком. Конечно, глупо представлять будто у него вдруг ни с того, ни с чего пропадала пятка или локоть. Дело было в другом. Она, будто от сорняков, освобождала свою память от воспоминаний о нём: от встреч, от милых писем, от улыбок, от разговоров, от походов и всего того, что связывало их вместе. Он ощущал, как она игнорировала всё с ним связанное. Всё выхолащивалось, и все предметы, связанные с ним, выбрасывались не столько в урну, сколько из памяти. И он ощущал это сильной болью. Это не была сердечная боль отвергнутого влюблённого. Это было страдание другого порядка. Он затухал, растворялся в воздухе, пропадал, умирал, но при этом оставался в живых. Это было ощущение боли от энтропии. На утро он пробуждался из пепла подобно фениксу, а днём всё повторялось заново...
После пережитого он решил держаться от людей подальше и не заводить близких отношений. Он читал книги, давая словам его гладить, царапать, щекотать, вызывать тепло или холод. Он ходил на концерты и восторгался цветами звука так, как мы глядим на картины в художественной галерее. Особым для него развлечением стали аудиокниги. Он ложился в ванну, включал запись и закрывал глаза. Будто Алиса, он проваливался в волшебный мир, созданный гением писателя и голосом диктора.
Его дни шли не спеша, но однажды невыносимая боль пронзила ему глаза: он увидел тоску человека. Ему был знаком этот человек, но он не знал, где тот сейчас и как с ним связаться. На следующий день горечь печали усилилась. На третий, проходя мимо дома, он почувствовал сильный запах сырой земли. «Это здесь,» – понял он и пошёл по наитию. Во втором подъезде на третьем этаже в квартире, окна которой выходили как раз на ту сторону улицы, где ходил наш герой, он встретил своего одноклассника. Тот был разбит горем, и нуждался во внимании. И наш герой ему сказал: «Я пришёл помочь тебе».
Каким-то непостижимым для меня способом он стал... видеть ли, слышать, тактильно ощущать, в общем, воспринимать и понимать другого человека, даже не соприкасаясь с ним воочию. По сути, ему стали доступны звук, цвет и ощущение ткани самого состояния человека. Зная, что страх липкий, а тоска подобно стенкам холодного подвала, он находил наиболее подходящий способ помочь ближнему, и они шли к нему, но чаще было так, что он сам приходил им на помощь. Я лично видел, как он подтолкнул человека, сломленного жизненными неурядицами и болезнями, к делу, к творчеству. Потому что это был мой племянник.
Спустя какое-то время этот удивительный человек уехал из города. Его родители сказали мне, что он уехал на юг. Связь с ним прервалась, и где предел восприятия мира его органами чувств, мне остаётся лишь предполагать.
В феврале я был участником научного семинара, посвящённого проблеме познания мира. Мы обсуждали природу и способы получения знания, границы чувственного восприятия мира и критерии истинности. Не буду вдаваться в подробности той дискуссии, которая, смею предположить, не всем будет интересна, но вот мыслями одного профессора я хотел бы поделиться с вами. Он начал с вопроса:
– Является ли наше знание, полученное только с опорой на наше зрение, слух, обоняние и прочие органы чувств достоверным и полным? Вы только не смейтесь и не отмахивайтесь от меня, будто я задаю вам детский вопрос.
Мы тут говорим о том, как получить объективное знание, говорим о важности данных, полученных с помощью сложных машин и подсчитанных строгими алгоритмами, но и эти-то машины сконструированы нами, человеком, и, по своей сути, они всё те же наши глаза, нос и уши, только более широкого диапазона, чем наши собственные. Мы и они подобны тому, как воспринимает звук обычный человек и дирижёр, обладающий идеальным музыкальным слухом: слышат они одни и те же звуки, да только последний различает больше нюансов.
А теперь обратимся к гипотетическому мужчине и к такой же гипотетической женщине. Кто лучше различает оттенки цвета? Оба пользуются глазами, оба видят, допустим, синий цвет, но женщина назовёт вам голубой, тёмно-синий, лиловый, лазурный и прочие оттенки синего.
Конечно, само восприятие зависит не только от врождённых способностей человека, но и от уровня образованности, и в целом – от культуры, в которой прибывает человек, и которую он впитал в себя. Чтобы увидеть тот же самый синий цвет, нужно понимание присутствия в мире этого синего, умения выделить его из перечня других.
Но, вот, нет у человека зрения, увидит ли он синий цвет? А может быть, восприятие чего-то синего доступно иным способом? Можем ли мы не только видеть синий, но и как-то иначе его ощущать? Ведь глухой, пусть и не может услышать Моцарта, как это доступно здоровому человеку, тем не менее, он в состоянии почувствовать вибрацию воздуха, а, следовательно, как-то, да и «услышать» музыку.
Что я хочу сказать? С одной стороны, я хочу подвести нас к разговору о границах допустимого полного восприятия мира с помощью наших органов чувств, а с другой – затронуть проблему содержания знания, полученного чувственным способом.
И перед нашим обсуждением, давайте визуализируем предмет нашего разговора. Для этой цели я расскажу вам историю одного человека, который воспринимает мир совершенно иначе, чем любой другой, кого я знаю. С его родителями я дружил с незапамятных времён. Наше знакомство состоялось в школе, где я, только закончив университет, устроился работать штатным психологом.
Однажды ко мне зашёл озадаченный учитель. Он задал ученикам написать изложение, но один из его подопечных вместо описания жаворонка, наблюдавшего за людьми, сеющими сперва овёс, затем лён и пшеницу – в общем, был сюжет Виталия Бианки, – написал о серой тягучей смоле, которая превращается в жёлтое облако.
Случай заинтересовал учителя, и он пригласил в школу родителей мальчика, а также позвал на встречу меня. Ещё до встречи я поговорил с учеником, дал ему пройти несколько тестов, а позже расспросил его родителей. Те вспомнили, что как-то раз их сын в раннем детстве наотрез отказался петь одну песенку, объяснив это тем, что песня на вкус как гвоздь и ему неприятно её не то, что петь, но и слушать. Тогда взрослые не придали словам ребёнка никакого значения: ну вредничает малыш, ну не хочет петь он эту песенку – пусть исполнит другую. Но затем он удивил родителей тем, что сказал будто буква «Ж» его царапает, словно это щётка, а вот «С», «Л» и «Ш» ему приятны: они мягкие, нежные, лёгкие, ласковые, более того – на ощупь они будто шёлковое вечернее платье мамы. К этому моменту мне уже было понятно, кто этот ученик, и при встрече я сообщил его родителям, что их сын – синестет: он не только слышит звуки, но и визуализирует их в цвета и текстуры, кожей ощущает свойства звука. Каждый звук, каждое слово, каждое сообщение имело для него свой неповторимый оттенок.
Способность ребёнка чувствовать звуки была поразительной: в старших классах, только по одному звучанию текста, он безошибочно определял авторство услышанного произведения. Каждый писатель и поэт запечатлевался в его сознании вполне с определенным образом. Есенин виделся и как бледно-голубой, и как светло-зелёный, он был одновременно и тёплый, и мокрый, будто сосулька, тающая под весенним солнцем, или утренняя роса на свежей траве. Гоголь по цвету был для него чем-то между бурым и винно-красным, а на ощупь словно сукно, дедово пальто.
В дальнейшем его особенность приобрела дополнительное содержание. После школы он встретил девушку. Черноволосая, с серыми глазами и обворожительной улыбкой она предстала перед ним в образе светло-песочной тюли, подсвеченной утренним солнечным светом. От неё пахло лавандой, но, помимо этого, нос уловил кое-что ещё: кожу словно касалась утренняя свежесть, та, какую вы, быть может, ощущаете, когда проснувшись утром, щуря глаза, высовываете из-под одеяла правую ногу. Вы тёплый, даже горячий, а тут лёгкая свежесть пробежала по коже вашей ноги. Это было ощущение утра в уютном доме, наполненном заботой и любовью. Это было ощущение детства, но не такого, где за вас всё решают и у вас нет бОльших забот, как то, во что бы сегодня поиграть? Это было детство большого мира, бесконечного дня, смелых начинаний и бескрайнего неба.
Общаясь с ней, он утопал в этом цвете и запахе утро-детства. Больше того, находясь вдали от неё, но получая её письма, он продолжал ощущать её присутствие: её сообщения, как и она сама, светились золотисто-песочным цветом. Но иногда в её письмах его пронзали строки-иглы гридеперливого цвета, но он понимал, что в тот момент, когда их писали, друг был не в духе, и тогда он откладывал эти письма и доставал её ранние весточки.
Всё это было для него в порядке вещей: он давно воспринимал людей такими ассоциациями, а дальше было то, что ранее он не испытывал. По какой-то причине, не важной для нас, они прекратили общение, разом, моментально. И он почувствовал, что пропадает. Его вычёркивали: словно рисунок, выполненный карандашом, стирали ластиком. Конечно, глупо представлять будто у него вдруг ни с того, ни с чего пропадала пятка или локоть. Дело было в другом. Она, будто от сорняков, освобождала свою память от воспоминаний о нём: от встреч, от милых писем, от улыбок, от разговоров, от походов и всего того, что связывало их вместе. Он ощущал, как она игнорировала всё с ним связанное. Всё выхолащивалось, и все предметы, связанные с ним, выбрасывались не столько в урну, сколько из памяти. И он ощущал это сильной болью. Это не была сердечная боль отвергнутого влюблённого. Это было страдание другого порядка. Он затухал, растворялся в воздухе, пропадал, умирал, но при этом оставался в живых. Это было ощущение боли от энтропии. На утро он пробуждался из пепла подобно фениксу, а днём всё повторялось заново...
После пережитого он решил держаться от людей подальше и не заводить близких отношений. Он читал книги, давая словам его гладить, царапать, щекотать, вызывать тепло или холод. Он ходил на концерты и восторгался цветами звука так, как мы глядим на картины в художественной галерее. Особым для него развлечением стали аудиокниги. Он ложился в ванну, включал запись и закрывал глаза. Будто Алиса, он проваливался в волшебный мир, созданный гением писателя и голосом диктора.
Его дни шли не спеша, но однажды невыносимая боль пронзила ему глаза: он увидел тоску человека. Ему был знаком этот человек, но он не знал, где тот сейчас и как с ним связаться. На следующий день горечь печали усилилась. На третий, проходя мимо дома, он почувствовал сильный запах сырой земли. «Это здесь,» – понял он и пошёл по наитию. Во втором подъезде на третьем этаже в квартире, окна которой выходили как раз на ту сторону улицы, где ходил наш герой, он встретил своего одноклассника. Тот был разбит горем, и нуждался во внимании. И наш герой ему сказал: «Я пришёл помочь тебе».
Каким-то непостижимым для меня способом он стал... видеть ли, слышать, тактильно ощущать, в общем, воспринимать и понимать другого человека, даже не соприкасаясь с ним воочию. По сути, ему стали доступны звук, цвет и ощущение ткани самого состояния человека. Зная, что страх липкий, а тоска подобно стенкам холодного подвала, он находил наиболее подходящий способ помочь ближнему, и они шли к нему, но чаще было так, что он сам приходил им на помощь. Я лично видел, как он подтолкнул человека, сломленного жизненными неурядицами и болезнями, к делу, к творчеству. Потому что это был мой племянник.
Спустя какое-то время этот удивительный человек уехал из города. Его родители сказали мне, что он уехал на юг. Связь с ним прервалась, и где предел восприятия мира его органами чувств, мне остаётся лишь предполагать.
─── ⋆⋅☆⋅⋆ ───
Вадим Николаевич Фёдоров
(род. 27 ноября 1966, Алма-Ата) — российский и чешский писатель. Председатель Союза русскоязычных писателей Чехии.
─── ⋆⋅☆⋅⋆ ───
Биография - читать далее
Первый секретарь Гильдии драматургов России, руководитель творческих проектов Гильдии. Победитель и лауреат всероссийских и международных литературных премий «Русский Stil» (Германия), «Время драмы», имени де Ришелье (Украина – Германия; Гран-при «Бриллиантовый Дюк» в номинации «Проза»), «Баденвайлер» (Германия). Публиковался в России, Америке, Германии, Чехии, Казахстане. Награждён медалью «За помощь и милосердие» Министерством обороны РФ. Лауреат Международной литературной премии имени Фазиля Искандера.
В.Н.ФЁДОРОВ - Произведения ⤵️
Часики.
Моей любимой сестрёнке Яне.
Он увидел эти часы во вторник, когда ждал её после работы. Увидел и сразу подумал: надо купить. И подарить ей. А то она постоянно опаздывает. Вот и сейчас. Двадцать минут он уже пританцовывает возле этой витрины, а её всё нет и нет. Надо бы всё-таки купить нормальные зимние ботинки. Тем более и деньги есть. А то в этих осенних туфельках долго не проходишь. Холодно. Даже шерстяные носки не помогают. Вот возьмёт завтра и в обеденный перерыв сбегает и купит. Кожаные. Чтобы стоять и спокойно ждать свою любимую женщину.
А часики хороши. И ей наверняка понравятся. Интересно, сколько стоят?
Телефонный звонок.
— Извини, я опоздаю на полчаса. Задержали. Погрейся где-нибудь. А потом я приеду и тебя погрею. Хорошо?
— Конечно, дорогая. Жду.
От её слов стало теплее. Сбив снег с осенних штиблет, забежал в часовой магазин.
— Девушка, вот эти часики. Сколько стоят? Да, что на витрине. Сколько? Однако, не дёшево. А, ну если швейцарские, то да, нормальная цена. Да, да.
Прикинул в уме. На зимние ботинки всё равно хватало. Эх, гулять так гулять.
— Девушка, я возьму часики. Мне их упакуйте как подарок. Хорошо? Не с витрины? У вас их сколько? Всего два экземпляра? Отлично. Почти эксклюзив.
Расплатился. Пачка денег уменьшилась вдвое. Продавщица упаковала часики, протянула ему. Через стекло витрины он увидел её. Полчаса ещё не прошло, а она уже тут. Сюрприза не получилось. Вышел на улицу, обнял, вручил коробочку. Она затормошила, быстрей домой, посмотрим, что там в коробочке. Дома открыла её, обомлела.
— Это мне? Эти часики ты мне подарил? Какие они красивые…
Заплакала. Он бегал вокруг неё и не знал, что делать. Потом обнял и долго слушал шёпот про то, что никто ей никогда ничего подобного не дарил. Гладил по голове и думал: её надо баловать. Подарками. Вниманием. Она это заслужила. Она хорошая.
Она потом весь вечер и следующий день носилась с этими часиками. Примеряла, постоянно смотрела время. Разглядывала циферблат и золотые сердечки на нём.
— Буду смотреть на них и думать о тебе, — говорила.
На следующий день он собрался за ботинками, да коллега отговорил. Пообещал через два-три дня свозить в какой-то крутой обувной магазин. Чтобы уж обувь так обувь. Грела. А не просто ноги прикрыть. Договорились на субботу.
А в пятницу утром позвонила она. На работу.
— Милый, я у тебя часики забыла. Ремешок расстегнулся, и они выпали. На диване, наверное. Глянешь вечером?
— Да, да. Конечно, гляну. Наверняка там валяются.
А сам с фотографической точностью вспомнил, что она уходила с часами. Они висели на её руке. И в такси она садилась в них. Он от неё заразился тем, что беспрестанно смотрел на эту швейцарскую игрушку.
После обеда отпросился с работы и помчался домой. На всякий случай обыскал диван и потом всю квартиру. Часов нигде не было. Присел. Задумался. Судя по всему, часики выпали в такси. Или на улице. Дома их точно не было.
Что делать? Она же расстроится. Она же, как ребёнок, им радовалась.
Оделся. Вышел на улицу. Бегом к знакомому магазину. Та же продавщица. Узнала.
— Часики я у вас покупал. В витрине вот висят. Это последние? Больше таких нет? Я возьму. Да, да, солю я их. Нет, подарочную упаковку не надо. Вы мне ремешок к ним попрочнее подберите просто, и всё.
Взял часы. Бегом домой. Она должна быть с минуты на минуту. Придёт, а он так небрежно достанет часики и скажет, что нашёл за диваном. И ремешок новый подарит. Чтобы не теряла. И она будет счастлива, что часики нашлись. А ботинки? Да хрен с ними, с этими ботинками. В осенних походит. Тем более весна уже скоро…
Он тогда не знал, что спустя несколько лет его жена будет перебирать старые бумаги. И, подойдя к нему, вдруг растерянно спросит:
— Помнишь, ты мне часики подарил, швейцарские. Я их на нашу годовщину всегда надеваю. А почему на одни и те же часы два гарантийных талона и два чека? Только даты разные. С разницей в три дня.
Моей любимой сестрёнке Яне.
Он увидел эти часы во вторник, когда ждал её после работы. Увидел и сразу подумал: надо купить. И подарить ей. А то она постоянно опаздывает. Вот и сейчас. Двадцать минут он уже пританцовывает возле этой витрины, а её всё нет и нет. Надо бы всё-таки купить нормальные зимние ботинки. Тем более и деньги есть. А то в этих осенних туфельках долго не проходишь. Холодно. Даже шерстяные носки не помогают. Вот возьмёт завтра и в обеденный перерыв сбегает и купит. Кожаные. Чтобы стоять и спокойно ждать свою любимую женщину.
А часики хороши. И ей наверняка понравятся. Интересно, сколько стоят?
Телефонный звонок.
— Извини, я опоздаю на полчаса. Задержали. Погрейся где-нибудь. А потом я приеду и тебя погрею. Хорошо?
— Конечно, дорогая. Жду.
От её слов стало теплее. Сбив снег с осенних штиблет, забежал в часовой магазин.
— Девушка, вот эти часики. Сколько стоят? Да, что на витрине. Сколько? Однако, не дёшево. А, ну если швейцарские, то да, нормальная цена. Да, да.
Прикинул в уме. На зимние ботинки всё равно хватало. Эх, гулять так гулять.
— Девушка, я возьму часики. Мне их упакуйте как подарок. Хорошо? Не с витрины? У вас их сколько? Всего два экземпляра? Отлично. Почти эксклюзив.
Расплатился. Пачка денег уменьшилась вдвое. Продавщица упаковала часики, протянула ему. Через стекло витрины он увидел её. Полчаса ещё не прошло, а она уже тут. Сюрприза не получилось. Вышел на улицу, обнял, вручил коробочку. Она затормошила, быстрей домой, посмотрим, что там в коробочке. Дома открыла её, обомлела.
— Это мне? Эти часики ты мне подарил? Какие они красивые…
Заплакала. Он бегал вокруг неё и не знал, что делать. Потом обнял и долго слушал шёпот про то, что никто ей никогда ничего подобного не дарил. Гладил по голове и думал: её надо баловать. Подарками. Вниманием. Она это заслужила. Она хорошая.
Она потом весь вечер и следующий день носилась с этими часиками. Примеряла, постоянно смотрела время. Разглядывала циферблат и золотые сердечки на нём.
— Буду смотреть на них и думать о тебе, — говорила.
На следующий день он собрался за ботинками, да коллега отговорил. Пообещал через два-три дня свозить в какой-то крутой обувной магазин. Чтобы уж обувь так обувь. Грела. А не просто ноги прикрыть. Договорились на субботу.
А в пятницу утром позвонила она. На работу.
— Милый, я у тебя часики забыла. Ремешок расстегнулся, и они выпали. На диване, наверное. Глянешь вечером?
— Да, да. Конечно, гляну. Наверняка там валяются.
А сам с фотографической точностью вспомнил, что она уходила с часами. Они висели на её руке. И в такси она садилась в них. Он от неё заразился тем, что беспрестанно смотрел на эту швейцарскую игрушку.
После обеда отпросился с работы и помчался домой. На всякий случай обыскал диван и потом всю квартиру. Часов нигде не было. Присел. Задумался. Судя по всему, часики выпали в такси. Или на улице. Дома их точно не было.
Что делать? Она же расстроится. Она же, как ребёнок, им радовалась.
Оделся. Вышел на улицу. Бегом к знакомому магазину. Та же продавщица. Узнала.
— Часики я у вас покупал. В витрине вот висят. Это последние? Больше таких нет? Я возьму. Да, да, солю я их. Нет, подарочную упаковку не надо. Вы мне ремешок к ним попрочнее подберите просто, и всё.
Взял часы. Бегом домой. Она должна быть с минуты на минуту. Придёт, а он так небрежно достанет часики и скажет, что нашёл за диваном. И ремешок новый подарит. Чтобы не теряла. И она будет счастлива, что часики нашлись. А ботинки? Да хрен с ними, с этими ботинками. В осенних походит. Тем более весна уже скоро…
Он тогда не знал, что спустя несколько лет его жена будет перебирать старые бумаги. И, подойдя к нему, вдруг растерянно спросит:
— Помнишь, ты мне часики подарил, швейцарские. Я их на нашу годовщину всегда надеваю. А почему на одни и те же часы два гарантийных талона и два чека? Только даты разные. С разницей в три дня.