Биография - читать далее
Окончил Московский психолог-педагогический университет, психолог, преподаватель психологии, там же окончил аспирантуру. Также учился в Российском открытом университете.
Бывший член КПРФ, секретарь по идеологии московского комсомола. Бывший член Объединённой коммунистической партии, член президиума Центрального комитета (2017-2018), член Центральной ревизионной комиссии. Один из лидеров Союза коммунистической молодёжи.
С 2000 года публиковался в газетах «Выход есть», «Советская Россия».
В 2002–2004 годах работал в еженедельнике «Независимое обозрение».
В 2014–2018 годах сотрудничал с газетой «Литературная Россия».
Публиковался в газете «Независимая газета — Ex libris», литературном журнале «Наш современник».
Идейный вдохновитель и составитель сборника статей «Поколение Егора», литературного трибьюта, приуроченного к 50-летию Егора Летова, выпущенного издательством «Литературная Россия» в 2014 году.
В 2020 году вышел сборник повестей и малой прозы «Заповеданное изведанное» (М.: «Родина»).
Лонг-лист «Национального бестселлера» (2008) — первые две части романа «Поэма столицы» (ОГИ).
Лауреат еженедельника «Литературная Россия» за 2010 год: «За самый мощный дебют».
Бывший член КПРФ, секретарь по идеологии московского комсомола. Бывший член Объединённой коммунистической партии, член президиума Центрального комитета (2017-2018), член Центральной ревизионной комиссии. Один из лидеров Союза коммунистической молодёжи.
С 2000 года публиковался в газетах «Выход есть», «Советская Россия».
В 2002–2004 годах работал в еженедельнике «Независимое обозрение».
В 2014–2018 годах сотрудничал с газетой «Литературная Россия».
Публиковался в газете «Независимая газета — Ex libris», литературном журнале «Наш современник».
Идейный вдохновитель и составитель сборника статей «Поколение Егора», литературного трибьюта, приуроченного к 50-летию Егора Летова, выпущенного издательством «Литературная Россия» в 2014 году.
В 2020 году вышел сборник повестей и малой прозы «Заповеданное изведанное» (М.: «Родина»).
Лонг-лист «Национального бестселлера» (2008) — первые две части романа «Поэма столицы» (ОГИ).
Лауреат еженедельника «Литературная Россия» за 2010 год: «За самый мощный дебют».
Биография - читать далее
По образованию - математик. Предприниматель.
Публикации в печатных изданиях на настоящий момент времени:
циклы стихов и статьи в журналах и альманахах «Новый мир», «Нева», «Наш Современник», «Prosodia», «Слово/Word», «Плавучий мост», «Перископ-Волга», «Кольцо-А», «Дегуста», «Север», «Дальний восток», «Нижний Новгород», «7 искусств», «Сетевая словесность», «Изящная словесность», «Клаузура», «Русский колокол», «Точка зрения», «9 муз» и др.
Лауреат конкурсов «Золотое перо Руси-2024», «Русский Гофман-2025» «Серебряный голубь России-2025».
Лауреат конкурса журнала «Отчий край».
Шорт-лист конкурсов «MyPrize 2024», «Мыслящий тростник-2024»
Автор книг «Повести в стихах», «Сказки с другой стороны», «Нечетные сказки», «Новый курс русской истории».
Публикации в печатных изданиях на настоящий момент времени:
циклы стихов и статьи в журналах и альманахах «Новый мир», «Нева», «Наш Современник», «Prosodia», «Слово/Word», «Плавучий мост», «Перископ-Волга», «Кольцо-А», «Дегуста», «Север», «Дальний восток», «Нижний Новгород», «7 искусств», «Сетевая словесность», «Изящная словесность», «Клаузура», «Русский колокол», «Точка зрения», «9 муз» и др.
Лауреат конкурсов «Золотое перо Руси-2024», «Русский Гофман-2025» «Серебряный голубь России-2025».
Лауреат конкурса журнала «Отчий край».
Шорт-лист конкурсов «MyPrize 2024», «Мыслящий тростник-2024»
Автор книг «Повести в стихах», «Сказки с другой стороны», «Нечетные сказки», «Новый курс русской истории».
Д.В.АНИКИН - Произведения ⤵️
КАТУЛЛ. ТРИ ВЕРОНЦА
Перед нами как бы не один, а три Катулла: Катулл бранный, Катулл учёный и Катулл влюблённый.
Михаил Гаспаров
Академик Фоменко в своих уморительных исторических экзерсисах доказывал, что тот, кого мы привыкли называть Иваном Грозным – это четыре разных правителя. Катулл, конечно, до царского результата не дотянул, но трое – это уже хорошо. Однако если в истории дозволено рассекать людей на составные части, то при исследовании поэзии нож вивисектора увязает в какой-то непонятной, липкой субстанции. В общем, режешь, режешь, рука бойца устала, а всё без толку – вот он, Катулл, как есть, целёхонький.
Гай Валерий Катулл Веронский глубок, игрив и разен. Разноликости Катулла будет соответствовать то, что я буду цитировать разные переводы, выбирая случайным образом, буквально что под руку попадётся, если не латынью, так хотя бы русским языком отдавая дань пестроте лексикона и размеров.
Гораций в «Памятнике», несколько лукавя, вменял себе в заслугу употребление греческой метрики: «Первым я приобщил песню Эолии к италийским стихам». На самом деле первым разнообразил латинскую просодию Катулл. Чего только не было у него: от ямба до галиямба, от сапфической до гликонической строфы. Любимым (во всяком случае, наиболее частым) стихотворным размером у Катулла был фалеков гендекасиллаб, хорошо известный российскому зрителю по фильму «Покровские ворота».
Как корабль, что готов менять оснастку,
То вздымать паруса, то плыть на вёслах,
Ты двойной предаваться жаждешь страсти,
Отрок, ищешь любви, горя желаньем…
Кажется, что у Катулла этот стих был без такой нарочитой аффектации. Или это манера чтения Никищихиной не даёт мне воспринимать брюсовские строки всерьёз.
Первый век до нашей эры – время невиданной свободы. Языческие боги одряхлели и уже не могли по-гомеровски бодро и настырно вмешиваться в людскую жизнь, новый Бог ещё не родился и даже не был предсказан Вергилием. Религия дала человечеству передышку, появился шанс на свободу. Это было время если ещё не свободных людей, то, во всяком случае, вольноотпущенников, то есть тех, кто воспринимал вчерашнее рабство как позор, а будущее – как угрозу. Катуллу со товарищи и в голову бы не пришло надеть фригийский колпак, а он бы им пошёл.
Человек оказался в подлинном своём существовании – один на один с враждебным миром. И только частные чувства – любовь и дружба – могли сделать Рим или мир местом, пригодным для жизни.
Обычно поэзия по-свойски управляется с правдой и с ложью (иногда её называют идеологией), на этих двух клячах и влечётся стихотворение в неизведанное или изведанное. Когда Катулл начал писать, он сразу понял, что один одёр околел, придётся худо-бедно на одной правде выезжать. А это убавляет у поэзии и манёвренности, и выносливости. По своей-то воле никто от лжи не отказывается, но, как говорится, «умерла так умерла».
Это лгать можно приличными словами, а правда требует выражений резких и даже площадных, так что Катуллу приходилось по необходимости вывихивать каждую строку. Не ради эффекта и шока, как утверждали злопыхатели, а в точном соответствии с духом и мыслью стихотворения.
Никакие добродетели, так значимые для древних философов и поэтов, Катулла не прельщали. Из этого пренебрежения этикой он и создал свою поэзию. Этакий античный Розанов, так и этак заигрывающий с бесстыдством.
Целомудренным быть благочестивый
Сам лишь должен поэт, стихи – нимало.
Но что такое поэт, как не собрание его сочинений? Никакая личная аскеза не перечеркивает разнузданных строк, только придаёт им ещё пикантности.
Рим разбогател, кое-какой порядок установился, жизнь перестала быть постоянной и нудной борьбой за выживание. У лучших людей, у верхушки среднего класса появилось много досужего времени. Бедные всё так же заботились о хлебе насущном, высшая знать – о власти, а вот те, кто ни два, ни полтора – забеспокоились: «Чем заполнить свободное время? Как не свихнуться со скуки?»
Катулл не нашёлся, что ответить на насущный вопрос эпохи, ему самому не было скучно. Он только свои самые дикие выходки оправдывал: «Ну это ведь я так… Со скуки. Не судите строго!»
Поэзия – это упражнение со временем. Разнообразие катулловских метров (а что такое стихотворный размер, как не способ счёта, учёта времени?) – это попытка подобрать ритм новых часов.
Раньше всё было просто: ход жизни определялся войной и миром, зимой и летом, буднями и религиозными праздниками. Но что все эти мерила для гражданских, для горожан, для скептиков, для тех, кто не сеет и не пашет? Время неожиданно стало проблемой.
Катулловским решением стало жить здесь и сейчас, не особо заботясь ни о прошлом, ни о будущем. Частное время, для исчисления которого вполне достаточно стихотворных размеров. Спал ночью – столько-то гекзаметров, обедал с друзьями – столько-то гендекасиллабов, занимался любовью с Лесбией – пара сапфических строф.
«О времена, о нравы!» – это ведь восклицание из того периода, из того обихода; Цицерон понимал, что поколебались не только нравы, но и время.
Можно ли считать политиком того, кого политика и её деятели бесят до последней крайности, так, что человек не может остановиться и уже охрипшим, сорванным голосом продолжает выкрикивать проклятия, чем дальше – тем горше и обиднее. Да! Это самая достойная разновидность политики. И единственно возможная для поэта.
Отвратительно схожи эти двое,
блудозадые Кесарь и Мамурра.
Господи, как же они все достали: эти Кесари, Мамурры, прочая сволочь. Как бы стать александрийским, эллинистическим поэтом, чтобы не замечать всего этого мельтешения, копошения. Но нет, невозможно. Что это будет за поэзия, если в ней умалчивать о насущных впечатлениях дня?
Пока жив Катулл, Кесарям забавно, а Мамуррам неуютно.
То, как обозначал Мамурру Катулл, русские переводчики, стыдясь своей смелости, именовали «хрен».
Не избегнешь моих, однако, ямбов!
И римская общественная жизнь продолжается всё-таки с некоторой оглядкой на Катулла, который своим легкомысленным отношением показывал, что политика – дело неважное и недостойное.
Прогрессивно мыслящему интеллигенту и вождю интеллигентов Цицерону претила бесполезная, частная, аполитичная жизнь молодых поэтов, им пожилой брюзга был смешон. Термин «неотерики» был предложен Цицероном и изначально звучал как насмешливый, оскорбительный: «новенькие» «новёхонькие». Но словечко обносилось и пришлось в пору, спасибо Марку Туллию. Вот уж кто политику и своё в ней место воспринимал с безнадёжной серьёзностью. Смешно, ей-богу!
В политике много маргинальных путей: есть путь лукавого интеллигента – по нему целенаправленно плутал Цицерон, а есть путь буйного поэта, по которому пёр, не замечая препятствий и не имея целей, Катулл. Странно, что умный и осторожный Цицерон погиб, побеждённый в политической борьбе, а изо всех сил нарывавшийся, нерасчётливый Катулл умер своей смертью.
Самый Ромула внук красноречивый,
Всех, кто жил и живёт, ещё, Марк Туллий,
И премногих, что жить в грядущем будут,
Благодарность тебе с поклоном низким
Шлёт Катулл, изо всех поэтов худший,
Точно так изо всех поэтов худший,
Как из всех ты патронов самый лучший, –
писал Катулл Цицерону, и вполне вероятно, что адресат не понял издёвки.
От Катулла остался один сборник стихов. Книга Катулла была найдена спустя века после написания. Были сделаны многочисленные копии, потом оригинал исчез. Странно, что в отличие от «Слова о полку Игореве» никто не усомнился в авторстве Катулла и не пытался доказать, что всё это – творение монастырских книжников, этакая сублимация непомерной похоти и раздражения, попытка хоть как-то отделаться от молитв. Дескать, в скриптории найдено, в скриптории и создано.
Цицерон требовал от римлян неукоснительного соблюдения религиозных обрядов. При этом вера оставалась уделом глупцов, простецов и, может быть, поэтов. Цивилизованному человеку полагалось быть просвещённым скептиком и приносить жертвы с прилично-брезгливым выражением лица. Авгуры смеются, встречая друг друга – это ведь тоже Цицерон заметил. А вот Катулл, кажется, заглянул в настоящую пропасть религиозного, заглянул – и в ужасе отшатнулся.
Всемогущая Кибелла, всевладычица Диндимы,
стороной пускай обходят все безумства твои мой дом,
подвигай же других на буйство, раззадоривай же других!
Вера пугала Катулла, он и его современники ещё помнили, как оно было, когда боги ещё не покинули землю. Это потом Овидий мог легкомысленно заявлять: «Выгодны боги для нас – коли выгодны, будем в них верить!», а Катулл только и мог, что повторять: «Чур меня! Чур!», понимая, что никакая выгода не может уравновесить риски. Металлический холод аскезы чувствовался ниже пояса.
В своих стихах Катулл пеняет на то, что съездил в составе официальной делегации в провинцию, а не разбогател. Наверное, это единственная поэтическая жалоба на недостаточный уровень коррупции. Пьеса «Антиревизор», поставленная в римских декорациях.
И ненавижу её и люблю. «Почему же?» – ты спросишь.
Сам я не знаю, но так чувствую я – и томлюсь.
Эти аверс и реверс необходимо присутствуют в творчестве Катулла. Да и кто из влюблённых может забыть эту ядовитую смесь нежности с похотью, хулы и хвалы, ненависти и любви.
Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!
Будем, будем…
Кто такая эта Лесбия? Клодия Пульхра – знаменитая римлянка из хорошей семьи, которую так остроумно отрекомендовал Цицерон в речи в защиту Марка Целия Руфа, что ей бы со стыда провалиться. Но какой у почтеннейшей стыд? Настоящая роковая женщина, fam fataĺ, Настасья Филипповна, забубённая стерва, без которой ну откуда взяться лирике? Такая женщина губит своих возлюбленных и врозь и скопом, только поэта погубить не может, и с удивлением замечает, что он, такой сонный и унылый, только взбадривается от любовных треволнений.
Катулл ругался ругательски на всех подряд, чтобы не ругаться именно на Лесбию. То есть Лесбия в чём-то провинилась, а Либон портит воздух, а Эгнатий зубы по-иберски мочой чистит. Да и блудозадые, получается, не только Кесарь и Мамурра, но и она – Лесбия!
Часто пишут, что на Катулла повлияла александрийская, эллинистическая поэзия – отвлечённая, холодноватая версификация. Трудно найти менее похожую на Катулла литературу, так что влияние действительно могло быть, и влияние благотворное, давшее Катуллу то, чего ему самому по себе не хватало – возможность описывать текущие события и чувства как бы с некоторого отдаления, воспринимать текущее время как некую архаику.
Поэту всё на пользу, любое влияние, если им правильно распорядиться.
Читатели тянулись к Катуллу как к поэту любовному, но и его похабство не меньше привлекало читателей, так уж мы все устроены…
Иногда переводчики, осознавая свое бессилие, заменяли слова Катулла многоточиями. Адекватный перевод на русский язык невозможен без мата. Тому, кто не разумеет, не любит сальность, похабщину, ругательства – нечего браться за Катулла. Всё равно в чистоте не остаться, Катулл кого хочешь замарает.
Уж как Афанасий Фет измучился, переводя Катулла.
Для кого мой нарядный новый сборник,
Пемзой жёсткою только что оттёртый?
Катулл требует изящного издания своей книги, чтобы во всем остальном для поэзии была полная воля: не заботиться о приличном внешнем виде, выходить в свет, так сказать, без тоги.
Вергилий определял римлян как людей, одетых в тогу – национальная римская комедия называлась «тогата», Катулл отпускал свои стихи щеголять разнообразием греческих и варварских одежд.
Катулл был поэт компанейский, он воспел культ дружбы. Это была порча Рима, золотая молодёжь, интеллектуальные забулдыги. Те, у кого всегда было своё мнение, своё слово на каждый чих истории – тиранию они ненавидели, республиканские идеалы навевали на них скуку смертельную. Частную свою жизнь они вели на потеху публики, демонстративно и с вызовом; общественные интересы прятали за грубостью и похабством стихов. Главным поэтом в этой шайке считался вовсе не Катулл, а Кальв. Но его стихи до нас не дошли, а иначе европейская литература могла бы стать несколько иной.
«У Катулла // Весь кошель затянуло паутиной». В реальности Катуллу досталась в наследство доходная недвижимость в Риме и в провинции, водились свободные деньги. У поэта была действительная любовь и воображаемая бедность. Хорошее сочетание, куда лучше обратного.
Кто сказал, что страсть не может быть умной? Разве бесхитростность – обязательное условие любовной лирики? Разве искренность и убожество – одно и то же? Чем были бы стихи влюблённого, но не учёного Катулла? Жалким сентиментальным лепетом или прямой попыткой соблазнить. Вообще не бывает неучёных поэтов, бывают поэты, учёность скрывающие. А Катулл слишком презирал публику, чтобы что-то от неё скрывать.
Каким бы спокойным и будничным ни было время, а поэт всегда ощущает себя на сломе эпох, когда же слом эпох ощущается даже самыми примитивными натурами, поэту только и остаётся, что говорить о мелочах, презирая высокопарность пророков и моралистов. Молчание – тоже своего рода поэтическое высказывание.
Так всегда бывает на исходе любовного чувства:
Лесбия, так когда-то мной любимая, блудит теперь по подворотням!
Тот, кто не проклинает возлюбленную после разрыва, тот и не любил её страстной, страшной любовью.
Свадебные песни Катулла – это тоска о неслучившемся браке с Лесбией, хотя трудно было бы представить себе судьбу горше. Да что судьбу? – такая свадьба стала бы катастрофой всемирного масштаба. Все те ужасы, которые описывает Катулл в финале поэмы о бракосочетании Анхиза и Фетиды, – это о возможных последствиях собственного проклятого союза.
Ныне ж, когда вся земля преступным набухла бесчестьем
И справедливость людьми отвергнута ради корысти,
Братья руки свои обагряют братскою кровью,
И перестал уже сын скорбеть о родительской смерти…
<...>
Мы отвратили от нас помышленья богов справедливых;
Боги оказывать честь не хотят уже сборищам нашим,
И не являются нам в сиянии света дневного.
Прошли те времена, когда боги благословляли странные союзы, прошли те времена, когда, не опасаясь жесточайших кар, можно было обвенчать земное с небесным, прошло то время, когда любовь была благом и вела к благу. Теперь страсть не приносит счастья, зато расплата за неё скорая и страшная.
Вся поэзия Катулла – это запинающаяся, заплетающаяся история любви. И совершенно не важно, кто эта Лесбия – та же Клодия Пульхра, у которой умер воробышек, или уже другая, другие Лесбии. Как три Катулла пребывают в единстве, так и все возможные Лесбии – одна в одной – отражаются в глазах и украшениях друг друга, составляют дурную бесконечность любви, справиться с которой может только поэзия, но не справляется.
А эпоха не справилась со свободой, вольноотпущенники перебесились и с восторгом приняли тяжелейшее иго: новую власть и новую веру. Жить на вольном воздухе опасно и неуютно.
А Катулл? Он, во всяком случае, успел умереть, не сорвавшись в гражданственность, морализаторство, религиозность и благочестие.
Ну что ж? Ещё ли медлишь умирать, Катулл?
Зобатый Ноний восседает в курии;
Ватиний без стыда клянется консульством;
Ну что ж? Ещё ли медлишь умирать, Катулл?
Катулл смог умереть сам по себе, своей, частной смертью, не нуждаясь в понуканиях Нония и Ватиния.
По большому счёту всё творчество Катулла очень точно описывается пушкинской фразой из письма к Вяземскому: «Но элегическую <...> позволено сказать, когда невтерпеж приходится благородному человеку». Да и здесь умолчания, троеточия, как будто если полностью процитировать Пушкина, небеса разверзнутся, бумага вспыхнет синим пламенем. Радуйтесь, гоголевские Дама приятная и Дама, приятная во всех отношениях, вы победили: эта тарелка, филология, цензура не воняет, а плохо себя ведёт! Ни слова, чтоб от сердца, чтоб зазвучало, как у Катулла:
Pedicabo ego vos et irrumabo
Перед нами как бы не один, а три Катулла: Катулл бранный, Катулл учёный и Катулл влюблённый.
Михаил Гаспаров
Академик Фоменко в своих уморительных исторических экзерсисах доказывал, что тот, кого мы привыкли называть Иваном Грозным – это четыре разных правителя. Катулл, конечно, до царского результата не дотянул, но трое – это уже хорошо. Однако если в истории дозволено рассекать людей на составные части, то при исследовании поэзии нож вивисектора увязает в какой-то непонятной, липкой субстанции. В общем, режешь, режешь, рука бойца устала, а всё без толку – вот он, Катулл, как есть, целёхонький.
Гай Валерий Катулл Веронский глубок, игрив и разен. Разноликости Катулла будет соответствовать то, что я буду цитировать разные переводы, выбирая случайным образом, буквально что под руку попадётся, если не латынью, так хотя бы русским языком отдавая дань пестроте лексикона и размеров.
Гораций в «Памятнике», несколько лукавя, вменял себе в заслугу употребление греческой метрики: «Первым я приобщил песню Эолии к италийским стихам». На самом деле первым разнообразил латинскую просодию Катулл. Чего только не было у него: от ямба до галиямба, от сапфической до гликонической строфы. Любимым (во всяком случае, наиболее частым) стихотворным размером у Катулла был фалеков гендекасиллаб, хорошо известный российскому зрителю по фильму «Покровские ворота».
Как корабль, что готов менять оснастку,
То вздымать паруса, то плыть на вёслах,
Ты двойной предаваться жаждешь страсти,
Отрок, ищешь любви, горя желаньем…
Кажется, что у Катулла этот стих был без такой нарочитой аффектации. Или это манера чтения Никищихиной не даёт мне воспринимать брюсовские строки всерьёз.
Первый век до нашей эры – время невиданной свободы. Языческие боги одряхлели и уже не могли по-гомеровски бодро и настырно вмешиваться в людскую жизнь, новый Бог ещё не родился и даже не был предсказан Вергилием. Религия дала человечеству передышку, появился шанс на свободу. Это было время если ещё не свободных людей, то, во всяком случае, вольноотпущенников, то есть тех, кто воспринимал вчерашнее рабство как позор, а будущее – как угрозу. Катуллу со товарищи и в голову бы не пришло надеть фригийский колпак, а он бы им пошёл.
Человек оказался в подлинном своём существовании – один на один с враждебным миром. И только частные чувства – любовь и дружба – могли сделать Рим или мир местом, пригодным для жизни.
Обычно поэзия по-свойски управляется с правдой и с ложью (иногда её называют идеологией), на этих двух клячах и влечётся стихотворение в неизведанное или изведанное. Когда Катулл начал писать, он сразу понял, что один одёр околел, придётся худо-бедно на одной правде выезжать. А это убавляет у поэзии и манёвренности, и выносливости. По своей-то воле никто от лжи не отказывается, но, как говорится, «умерла так умерла».
Это лгать можно приличными словами, а правда требует выражений резких и даже площадных, так что Катуллу приходилось по необходимости вывихивать каждую строку. Не ради эффекта и шока, как утверждали злопыхатели, а в точном соответствии с духом и мыслью стихотворения.
Никакие добродетели, так значимые для древних философов и поэтов, Катулла не прельщали. Из этого пренебрежения этикой он и создал свою поэзию. Этакий античный Розанов, так и этак заигрывающий с бесстыдством.
Целомудренным быть благочестивый
Сам лишь должен поэт, стихи – нимало.
Но что такое поэт, как не собрание его сочинений? Никакая личная аскеза не перечеркивает разнузданных строк, только придаёт им ещё пикантности.
Рим разбогател, кое-какой порядок установился, жизнь перестала быть постоянной и нудной борьбой за выживание. У лучших людей, у верхушки среднего класса появилось много досужего времени. Бедные всё так же заботились о хлебе насущном, высшая знать – о власти, а вот те, кто ни два, ни полтора – забеспокоились: «Чем заполнить свободное время? Как не свихнуться со скуки?»
Катулл не нашёлся, что ответить на насущный вопрос эпохи, ему самому не было скучно. Он только свои самые дикие выходки оправдывал: «Ну это ведь я так… Со скуки. Не судите строго!»
Поэзия – это упражнение со временем. Разнообразие катулловских метров (а что такое стихотворный размер, как не способ счёта, учёта времени?) – это попытка подобрать ритм новых часов.
Раньше всё было просто: ход жизни определялся войной и миром, зимой и летом, буднями и религиозными праздниками. Но что все эти мерила для гражданских, для горожан, для скептиков, для тех, кто не сеет и не пашет? Время неожиданно стало проблемой.
Катулловским решением стало жить здесь и сейчас, не особо заботясь ни о прошлом, ни о будущем. Частное время, для исчисления которого вполне достаточно стихотворных размеров. Спал ночью – столько-то гекзаметров, обедал с друзьями – столько-то гендекасиллабов, занимался любовью с Лесбией – пара сапфических строф.
«О времена, о нравы!» – это ведь восклицание из того периода, из того обихода; Цицерон понимал, что поколебались не только нравы, но и время.
Можно ли считать политиком того, кого политика и её деятели бесят до последней крайности, так, что человек не может остановиться и уже охрипшим, сорванным голосом продолжает выкрикивать проклятия, чем дальше – тем горше и обиднее. Да! Это самая достойная разновидность политики. И единственно возможная для поэта.
Отвратительно схожи эти двое,
блудозадые Кесарь и Мамурра.
Господи, как же они все достали: эти Кесари, Мамурры, прочая сволочь. Как бы стать александрийским, эллинистическим поэтом, чтобы не замечать всего этого мельтешения, копошения. Но нет, невозможно. Что это будет за поэзия, если в ней умалчивать о насущных впечатлениях дня?
Пока жив Катулл, Кесарям забавно, а Мамуррам неуютно.
То, как обозначал Мамурру Катулл, русские переводчики, стыдясь своей смелости, именовали «хрен».
Не избегнешь моих, однако, ямбов!
И римская общественная жизнь продолжается всё-таки с некоторой оглядкой на Катулла, который своим легкомысленным отношением показывал, что политика – дело неважное и недостойное.
Прогрессивно мыслящему интеллигенту и вождю интеллигентов Цицерону претила бесполезная, частная, аполитичная жизнь молодых поэтов, им пожилой брюзга был смешон. Термин «неотерики» был предложен Цицероном и изначально звучал как насмешливый, оскорбительный: «новенькие» «новёхонькие». Но словечко обносилось и пришлось в пору, спасибо Марку Туллию. Вот уж кто политику и своё в ней место воспринимал с безнадёжной серьёзностью. Смешно, ей-богу!
В политике много маргинальных путей: есть путь лукавого интеллигента – по нему целенаправленно плутал Цицерон, а есть путь буйного поэта, по которому пёр, не замечая препятствий и не имея целей, Катулл. Странно, что умный и осторожный Цицерон погиб, побеждённый в политической борьбе, а изо всех сил нарывавшийся, нерасчётливый Катулл умер своей смертью.
Самый Ромула внук красноречивый,
Всех, кто жил и живёт, ещё, Марк Туллий,
И премногих, что жить в грядущем будут,
Благодарность тебе с поклоном низким
Шлёт Катулл, изо всех поэтов худший,
Точно так изо всех поэтов худший,
Как из всех ты патронов самый лучший, –
писал Катулл Цицерону, и вполне вероятно, что адресат не понял издёвки.
От Катулла остался один сборник стихов. Книга Катулла была найдена спустя века после написания. Были сделаны многочисленные копии, потом оригинал исчез. Странно, что в отличие от «Слова о полку Игореве» никто не усомнился в авторстве Катулла и не пытался доказать, что всё это – творение монастырских книжников, этакая сублимация непомерной похоти и раздражения, попытка хоть как-то отделаться от молитв. Дескать, в скриптории найдено, в скриптории и создано.
Цицерон требовал от римлян неукоснительного соблюдения религиозных обрядов. При этом вера оставалась уделом глупцов, простецов и, может быть, поэтов. Цивилизованному человеку полагалось быть просвещённым скептиком и приносить жертвы с прилично-брезгливым выражением лица. Авгуры смеются, встречая друг друга – это ведь тоже Цицерон заметил. А вот Катулл, кажется, заглянул в настоящую пропасть религиозного, заглянул – и в ужасе отшатнулся.
Всемогущая Кибелла, всевладычица Диндимы,
стороной пускай обходят все безумства твои мой дом,
подвигай же других на буйство, раззадоривай же других!
Вера пугала Катулла, он и его современники ещё помнили, как оно было, когда боги ещё не покинули землю. Это потом Овидий мог легкомысленно заявлять: «Выгодны боги для нас – коли выгодны, будем в них верить!», а Катулл только и мог, что повторять: «Чур меня! Чур!», понимая, что никакая выгода не может уравновесить риски. Металлический холод аскезы чувствовался ниже пояса.
В своих стихах Катулл пеняет на то, что съездил в составе официальной делегации в провинцию, а не разбогател. Наверное, это единственная поэтическая жалоба на недостаточный уровень коррупции. Пьеса «Антиревизор», поставленная в римских декорациях.
И ненавижу её и люблю. «Почему же?» – ты спросишь.
Сам я не знаю, но так чувствую я – и томлюсь.
Эти аверс и реверс необходимо присутствуют в творчестве Катулла. Да и кто из влюблённых может забыть эту ядовитую смесь нежности с похотью, хулы и хвалы, ненависти и любви.
Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!
Будем, будем…
Кто такая эта Лесбия? Клодия Пульхра – знаменитая римлянка из хорошей семьи, которую так остроумно отрекомендовал Цицерон в речи в защиту Марка Целия Руфа, что ей бы со стыда провалиться. Но какой у почтеннейшей стыд? Настоящая роковая женщина, fam fataĺ, Настасья Филипповна, забубённая стерва, без которой ну откуда взяться лирике? Такая женщина губит своих возлюбленных и врозь и скопом, только поэта погубить не может, и с удивлением замечает, что он, такой сонный и унылый, только взбадривается от любовных треволнений.
Катулл ругался ругательски на всех подряд, чтобы не ругаться именно на Лесбию. То есть Лесбия в чём-то провинилась, а Либон портит воздух, а Эгнатий зубы по-иберски мочой чистит. Да и блудозадые, получается, не только Кесарь и Мамурра, но и она – Лесбия!
Часто пишут, что на Катулла повлияла александрийская, эллинистическая поэзия – отвлечённая, холодноватая версификация. Трудно найти менее похожую на Катулла литературу, так что влияние действительно могло быть, и влияние благотворное, давшее Катуллу то, чего ему самому по себе не хватало – возможность описывать текущие события и чувства как бы с некоторого отдаления, воспринимать текущее время как некую архаику.
Поэту всё на пользу, любое влияние, если им правильно распорядиться.
Читатели тянулись к Катуллу как к поэту любовному, но и его похабство не меньше привлекало читателей, так уж мы все устроены…
Иногда переводчики, осознавая свое бессилие, заменяли слова Катулла многоточиями. Адекватный перевод на русский язык невозможен без мата. Тому, кто не разумеет, не любит сальность, похабщину, ругательства – нечего браться за Катулла. Всё равно в чистоте не остаться, Катулл кого хочешь замарает.
Уж как Афанасий Фет измучился, переводя Катулла.
Для кого мой нарядный новый сборник,
Пемзой жёсткою только что оттёртый?
Катулл требует изящного издания своей книги, чтобы во всем остальном для поэзии была полная воля: не заботиться о приличном внешнем виде, выходить в свет, так сказать, без тоги.
Вергилий определял римлян как людей, одетых в тогу – национальная римская комедия называлась «тогата», Катулл отпускал свои стихи щеголять разнообразием греческих и варварских одежд.
Катулл был поэт компанейский, он воспел культ дружбы. Это была порча Рима, золотая молодёжь, интеллектуальные забулдыги. Те, у кого всегда было своё мнение, своё слово на каждый чих истории – тиранию они ненавидели, республиканские идеалы навевали на них скуку смертельную. Частную свою жизнь они вели на потеху публики, демонстративно и с вызовом; общественные интересы прятали за грубостью и похабством стихов. Главным поэтом в этой шайке считался вовсе не Катулл, а Кальв. Но его стихи до нас не дошли, а иначе европейская литература могла бы стать несколько иной.
«У Катулла // Весь кошель затянуло паутиной». В реальности Катуллу досталась в наследство доходная недвижимость в Риме и в провинции, водились свободные деньги. У поэта была действительная любовь и воображаемая бедность. Хорошее сочетание, куда лучше обратного.
Кто сказал, что страсть не может быть умной? Разве бесхитростность – обязательное условие любовной лирики? Разве искренность и убожество – одно и то же? Чем были бы стихи влюблённого, но не учёного Катулла? Жалким сентиментальным лепетом или прямой попыткой соблазнить. Вообще не бывает неучёных поэтов, бывают поэты, учёность скрывающие. А Катулл слишком презирал публику, чтобы что-то от неё скрывать.
Каким бы спокойным и будничным ни было время, а поэт всегда ощущает себя на сломе эпох, когда же слом эпох ощущается даже самыми примитивными натурами, поэту только и остаётся, что говорить о мелочах, презирая высокопарность пророков и моралистов. Молчание – тоже своего рода поэтическое высказывание.
Так всегда бывает на исходе любовного чувства:
Лесбия, так когда-то мной любимая, блудит теперь по подворотням!
Тот, кто не проклинает возлюбленную после разрыва, тот и не любил её страстной, страшной любовью.
Свадебные песни Катулла – это тоска о неслучившемся браке с Лесбией, хотя трудно было бы представить себе судьбу горше. Да что судьбу? – такая свадьба стала бы катастрофой всемирного масштаба. Все те ужасы, которые описывает Катулл в финале поэмы о бракосочетании Анхиза и Фетиды, – это о возможных последствиях собственного проклятого союза.
Ныне ж, когда вся земля преступным набухла бесчестьем
И справедливость людьми отвергнута ради корысти,
Братья руки свои обагряют братскою кровью,
И перестал уже сын скорбеть о родительской смерти…
<...>
Мы отвратили от нас помышленья богов справедливых;
Боги оказывать честь не хотят уже сборищам нашим,
И не являются нам в сиянии света дневного.
Прошли те времена, когда боги благословляли странные союзы, прошли те времена, когда, не опасаясь жесточайших кар, можно было обвенчать земное с небесным, прошло то время, когда любовь была благом и вела к благу. Теперь страсть не приносит счастья, зато расплата за неё скорая и страшная.
Вся поэзия Катулла – это запинающаяся, заплетающаяся история любви. И совершенно не важно, кто эта Лесбия – та же Клодия Пульхра, у которой умер воробышек, или уже другая, другие Лесбии. Как три Катулла пребывают в единстве, так и все возможные Лесбии – одна в одной – отражаются в глазах и украшениях друг друга, составляют дурную бесконечность любви, справиться с которой может только поэзия, но не справляется.
А эпоха не справилась со свободой, вольноотпущенники перебесились и с восторгом приняли тяжелейшее иго: новую власть и новую веру. Жить на вольном воздухе опасно и неуютно.
А Катулл? Он, во всяком случае, успел умереть, не сорвавшись в гражданственность, морализаторство, религиозность и благочестие.
Ну что ж? Ещё ли медлишь умирать, Катулл?
Зобатый Ноний восседает в курии;
Ватиний без стыда клянется консульством;
Ну что ж? Ещё ли медлишь умирать, Катулл?
Катулл смог умереть сам по себе, своей, частной смертью, не нуждаясь в понуканиях Нония и Ватиния.
По большому счёту всё творчество Катулла очень точно описывается пушкинской фразой из письма к Вяземскому: «Но элегическую <...> позволено сказать, когда невтерпеж приходится благородному человеку». Да и здесь умолчания, троеточия, как будто если полностью процитировать Пушкина, небеса разверзнутся, бумага вспыхнет синим пламенем. Радуйтесь, гоголевские Дама приятная и Дама, приятная во всех отношениях, вы победили: эта тарелка, филология, цензура не воняет, а плохо себя ведёт! Ни слова, чтоб от сердца, чтоб зазвучало, как у Катулла:
Pedicabo ego vos et irrumabo
Биография - читать далее
Окончил Краснодарский политехнический институт по специальности «Технология хранения и переработки зерна» (1977).
За время профессиональной деятельности прошёл путь от рабочего на мукомольном производстве до руководителя предприятия.
Увлекается историей своего города и всего Кубанского края, работает над архивными материалами и ведёт исследования краеведческого характера.
Член Союза писателей России и Межрегионального союза писателей.
Публиковался в периодических изданиях: «Смена», «Берега», «Невский альманах», «Южная ночь», "Земляки", «Метаморфозы», «Работница»,«Классный журнал», «45-я Параллель», «Лиффт», «Сура», «Дальний Восток», а так же в литературных журналах: США, Германии, Греции, Сербии, Великобритании, Узбекистана, Ирана и др.
Победитель конкурсов «Золотое перо Руси-2018,2019. «Центр Европы», «Патриот России», " Кавдория", «Русский стиль» (Болгария, Франция, Италия), "Кубань литературная", «Финалист конкурса имени Гофмана», лонг-листы: конкурса имени Левитова, премии имени Фазиля Искандера.
За время профессиональной деятельности прошёл путь от рабочего на мукомольном производстве до руководителя предприятия.
Увлекается историей своего города и всего Кубанского края, работает над архивными материалами и ведёт исследования краеведческого характера.
Член Союза писателей России и Межрегионального союза писателей.
Публиковался в периодических изданиях: «Смена», «Берега», «Невский альманах», «Южная ночь», "Земляки", «Метаморфозы», «Работница»,«Классный журнал», «45-я Параллель», «Лиффт», «Сура», «Дальний Восток», а так же в литературных журналах: США, Германии, Греции, Сербии, Великобритании, Узбекистана, Ирана и др.
Победитель конкурсов «Золотое перо Руси-2018,2019. «Центр Европы», «Патриот России», " Кавдория", «Русский стиль» (Болгария, Франция, Италия), "Кубань литературная", «Финалист конкурса имени Гофмана», лонг-листы: конкурса имени Левитова, премии имени Фазиля Искандера.
А.В.ПЕТРЕНКО - Произведения ⤵️
«За невинное претерпение» или из прапорщиков в генерал-майоры!
Я не в своей мочи огнь тушить,
Сердцем болею – да чем пособить,
Что всегда разлучно
И без тебя скучно.
Лучше бы тя не знати,
Нежль так страдати
Всегда по тебе.
Елизавета Петровна Романова
1743 год. Камчатка. Окрестности Верхнекамского острога.
Посланный из Санкт-Петербурга отряд потерял счёт времени.
Вот уже много месяцев кряду служивые, переезжая из селения к селению, собирали народ, выкрикивая перед собравшимися одну и ту же фразу:
— Разжалованный прапорщик по имени Алексе́й и по фамилии Шу́бин имеется? Если да, то выдь сюда!
И везде ответ был одинаков: — нема такого! Не видали! И даже не провозили ни в кандалах, ни без оных!
***
— Сегодня едем в Верхнекамский острог, — скомандовал седовласый капрал, расталкивая сонных подчинённых, — поспешайте, черти этакие, сами видите, что день нынче, что наше жалование, раз-два и нету его. А по ночам в здешних местах так много не наездишь! Ужо должны были бы понять!
— И чего туда переться!
— Ясен пень, ответ заранее известен!
— Всем же ведомо, что сосланным сюда перво-наперво свою фамилию на веки вечные вслух запрещено говорить.
— Десять палок, а то и поболее, за ослушание.
— Кому охота на своей спине опробовать?!
— А ещё известны случаи, когда таких сильно опальных людишек сюды ссылали, то всенепременно вымарывали его имя из бумаг официальных, а самому запрещали называть себя кому бы то ни было под страхом лютой смертной казни!
Ворчали солдаты, нехотя покидая приютившую их тёплую избу.
***
Опального офицера, сосланного на самый настоящий край света, ещё во времена правления Анны Ивановны, искали не один год.
Сразу после похорон императрицы дочь Петра Первого — Елисавета, будучи ещё цесаревной, стала хлопотать о его освобождении.
И добилась-таки того, что были изданы два указа: — первый от курляндского герцога, в небольшой период, когда всесильный Бирон был регентом при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче.
Второй — от самой правительницы!
Но указы — это одно, а реально отыскать ссыльного на просторах огромной империи — совсем другое.
Бумаги переходили из одного ведомства в другое, но дело с места не двигалось.
Наконец один старый столоначальник припомнил, что по приказу, подписанному самим Минихом, какого-то Шубина отправили аж на Камчатку. По всему видать, сильно кому-то из всесильных помешал.
1741 год. Санкт-Петербург
Совершив переворот и взойдя на престол, Елизавета немедленно распорядилась в затратах не скупиться, но ссыльного офицера сыскать и безо всякого промедления доставить в столицу!
Два года спустя. Верхнекамский острог
— Дважды выкрикнув имя и фамилию разыскиваемого и дважды услышав знакомое: — нема такого, — капрал в отчаянии опустился на лавку и пробормотал:
— Что же скажет наша императрица Елизавета Петровна, если я не привезу ей Шубина?”
— "Разве Елизавета царствует"? — послышалось из толпы арестантов.
— "Да вот уже другой год, как Елизавета Петровна восприняла родительский престол".
— "Но чем вы удостоверите в истине?"
Болтун тут же получил по уху от стоявшего рядом арестанта:
— Молчи, дурак, за такие слова и с башкой запросто расстаться можно! И ещё всех нас за собой на тот свет утянешь!
Но тот не унимался и заорал во всё горло:
— "В таком случае Шубин, которого вы отыскиваете, перед вами"2
А капрал резво вскочил с места, вытащил из дорожной сумки бумаги и высоко поднял их вверх:
— То есть подорожная и другие документы, самой императрицей Елизаветой подписанные!
***
Пятнадцать тысяч вёрст предстояло преодолеть опальному фавориту, и он вспоминал.
***
Не раз отец повторял: — запомни, сынок, наш род Шубиных — один из самых влиятельных в России-матушке.
Ещё при царе Михаиле Романове род наш почёта добился, а то, что за последнее столетие состояние наше в упадок пришло, так то временно. Нас, Шубиных, ещё помнят в высших столичных кругах общества. И правильно делают.
И твоя задача, сынок, всё утраченное вернуть! Ты уж будь добр, расстарайся!
***
Отец лично занимался воспитанием своего наследника, прививая интерес к военному делу.
Безусым подростком ещё отвезли в Санкт-Петербург и зачислили солдатом в знаменитый Семёновский полк.
Царь Пётр спал и видел, что его полки Преображенский да Семёновский станут элитой и примером для всей армии.
Так уж вышло, что его, статного, да приметного, стали регулярно отправлять
для несения дозорной службы у царского дворца.
Ну а дальше и пошло, и поехало.
Одному богу известно, почему молоденькая цесаревна Елизавета Петровна обратила на бравого служаку-дозорного внимание.
Стала здороваться с ним и даже… кокетливо улыбаться.
И когда вдова покойного императора, Екатерина Первая, в ущерб делам государственным, стала почти всё время предаваться развлечениям да празднествам, её дочь Елизавета посчитала для себя возможным предаться “делам сердечным”.
Так в число девичьих фаворитов вошёл и служивый из Семёновского полка.
***
Его Елизаветушка не раз и подолгу гостила в имени Шубиных, в селе Курганиха близ Александровской слободы.
И даже, он их помнит наизусть, писала специального для него... любовные стихи.
Однако всем же известно, что судьба — цвета диковинной африканской лошади, именуемой странным словом — зебра.
Однажды взяла и повернулась к молодому офицеру своей тёмной полосой.
И виноват в этом только он сам.
При свидетелях взял да и позволил себе нелестные слова о восхождении на престол пришлой неведомо откуда Анны Иоанновны.
Конечно, об этом донесли куда следует.
Да к тому же вездесущие «доброхоты» сообщили новой императрице о его романе с самой дочерью Петра.
В 1731 году за ним пришли, доставили под караулом в Ревель, а затем и в Тайную канцелярию в Санкт-Петербурге.
Пытали нещадно. Били кнутом.
Он выдержал всё и с поднятой головой выслушал высочайший указ:
«Сослать на вечное пребывание в один из самых отдалённых острогов страны, «из посторонних никто известиться о нём не мог бы»3.
2 марта 1743 года. Санкт-Петербург. Зимний дворец
Для начала Алексе́я Я́ковлевича Шу́бина произвели "за невинное претерпение" в генерал-майоры и лейб-гвардии Семёновского полка в майоры, торжественно повесив на него Александровскую ленту.
После чего императрица пожаловала ему село Работки на Волге, что в Макарьевском уезде Нижегородской губернии 4, наградив при этом ещё и орденом Александра Невского.
Вдобавок ко всему ему отвели квартиру при дворце.
***
Управлял поместьями императрицы, в 1744 году его чествовали как графа Римского, а ещё через два месяца он стал ещё и графом Российским.
Жить бы да радоваться. Ан нет.
У его ненаглядной Елизаветушки уже был другой.
День и ночь мучился и ревновал императрицу к... бывшему малороссийскому певчему Алексею Разумовскому.
Тот, не проведя ни дня ни в одном военном походе, и ни минуты не прослужив в армии, был удостоен звания генерал-фельдмаршала.
И присвоение этого звания переполнило чашу терпения бывшего фаворита!
Алексей Я́ковлевич подал прошение об отставке по состоянию здоровья (что было истинной правдой — здоровье было изрядно подорвано годами, проведёнными в ссылке).
После чего отбыл в своё имение.
***
Прожив ещё более двух десятков лет, бывший ссыльный мирно скончался в александровском имении.
В своём завещании просил сына Алексея Алексеевича достроить храм Спаса Нерукотворного в селе Работки Нижегородской области, подаренном ему Елизаветой.
Так уж вышло, что этот храм уцелел и до наших дней.
***
О нещастие злое, долго ль мя мучить,
О чем я страдаю, то не дашь зрить;
Или я тебе отдана,
Что мене мучити — тем ся веселити
И жизни лишити.
Куда красные дни тогда бывали,
Когда мои очи тя видали,
Ах! не была в скуке и ни в какой муке,
Как цвет процветали.
Елизавета Петровна Романова.
Я не в своей мочи огнь тушить,
Сердцем болею – да чем пособить,
Что всегда разлучно
И без тебя скучно.
Лучше бы тя не знати,
Нежль так страдати
Всегда по тебе.
Елизавета Петровна Романова
1743 год. Камчатка. Окрестности Верхнекамского острога.
Посланный из Санкт-Петербурга отряд потерял счёт времени.
Вот уже много месяцев кряду служивые, переезжая из селения к селению, собирали народ, выкрикивая перед собравшимися одну и ту же фразу:
— Разжалованный прапорщик по имени Алексе́й и по фамилии Шу́бин имеется? Если да, то выдь сюда!
И везде ответ был одинаков: — нема такого! Не видали! И даже не провозили ни в кандалах, ни без оных!
***
— Сегодня едем в Верхнекамский острог, — скомандовал седовласый капрал, расталкивая сонных подчинённых, — поспешайте, черти этакие, сами видите, что день нынче, что наше жалование, раз-два и нету его. А по ночам в здешних местах так много не наездишь! Ужо должны были бы понять!
— И чего туда переться!
— Ясен пень, ответ заранее известен!
— Всем же ведомо, что сосланным сюда перво-наперво свою фамилию на веки вечные вслух запрещено говорить.
— Десять палок, а то и поболее, за ослушание.
— Кому охота на своей спине опробовать?!
— А ещё известны случаи, когда таких сильно опальных людишек сюды ссылали, то всенепременно вымарывали его имя из бумаг официальных, а самому запрещали называть себя кому бы то ни было под страхом лютой смертной казни!
Ворчали солдаты, нехотя покидая приютившую их тёплую избу.
***
Опального офицера, сосланного на самый настоящий край света, ещё во времена правления Анны Ивановны, искали не один год.
Сразу после похорон императрицы дочь Петра Первого — Елисавета, будучи ещё цесаревной, стала хлопотать о его освобождении.
И добилась-таки того, что были изданы два указа: — первый от курляндского герцога, в небольшой период, когда всесильный Бирон был регентом при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче.
Второй — от самой правительницы!
Но указы — это одно, а реально отыскать ссыльного на просторах огромной империи — совсем другое.
Бумаги переходили из одного ведомства в другое, но дело с места не двигалось.
Наконец один старый столоначальник припомнил, что по приказу, подписанному самим Минихом, какого-то Шубина отправили аж на Камчатку. По всему видать, сильно кому-то из всесильных помешал.
1741 год. Санкт-Петербург
Совершив переворот и взойдя на престол, Елизавета немедленно распорядилась в затратах не скупиться, но ссыльного офицера сыскать и безо всякого промедления доставить в столицу!
Два года спустя. Верхнекамский острог
— Дважды выкрикнув имя и фамилию разыскиваемого и дважды услышав знакомое: — нема такого, — капрал в отчаянии опустился на лавку и пробормотал:
— Что же скажет наша императрица Елизавета Петровна, если я не привезу ей Шубина?”
— "Разве Елизавета царствует"? — послышалось из толпы арестантов.
— "Да вот уже другой год, как Елизавета Петровна восприняла родительский престол".
— "Но чем вы удостоверите в истине?"
Болтун тут же получил по уху от стоявшего рядом арестанта:
— Молчи, дурак, за такие слова и с башкой запросто расстаться можно! И ещё всех нас за собой на тот свет утянешь!
Но тот не унимался и заорал во всё горло:
— "В таком случае Шубин, которого вы отыскиваете, перед вами"2
А капрал резво вскочил с места, вытащил из дорожной сумки бумаги и высоко поднял их вверх:
— То есть подорожная и другие документы, самой императрицей Елизаветой подписанные!
***
Пятнадцать тысяч вёрст предстояло преодолеть опальному фавориту, и он вспоминал.
***
Не раз отец повторял: — запомни, сынок, наш род Шубиных — один из самых влиятельных в России-матушке.
Ещё при царе Михаиле Романове род наш почёта добился, а то, что за последнее столетие состояние наше в упадок пришло, так то временно. Нас, Шубиных, ещё помнят в высших столичных кругах общества. И правильно делают.
И твоя задача, сынок, всё утраченное вернуть! Ты уж будь добр, расстарайся!
***
Отец лично занимался воспитанием своего наследника, прививая интерес к военному делу.
Безусым подростком ещё отвезли в Санкт-Петербург и зачислили солдатом в знаменитый Семёновский полк.
Царь Пётр спал и видел, что его полки Преображенский да Семёновский станут элитой и примером для всей армии.
Так уж вышло, что его, статного, да приметного, стали регулярно отправлять
для несения дозорной службы у царского дворца.
Ну а дальше и пошло, и поехало.
Одному богу известно, почему молоденькая цесаревна Елизавета Петровна обратила на бравого служаку-дозорного внимание.
Стала здороваться с ним и даже… кокетливо улыбаться.
И когда вдова покойного императора, Екатерина Первая, в ущерб делам государственным, стала почти всё время предаваться развлечениям да празднествам, её дочь Елизавета посчитала для себя возможным предаться “делам сердечным”.
Так в число девичьих фаворитов вошёл и служивый из Семёновского полка.
***
Его Елизаветушка не раз и подолгу гостила в имени Шубиных, в селе Курганиха близ Александровской слободы.
И даже, он их помнит наизусть, писала специального для него... любовные стихи.
Однако всем же известно, что судьба — цвета диковинной африканской лошади, именуемой странным словом — зебра.
Однажды взяла и повернулась к молодому офицеру своей тёмной полосой.
И виноват в этом только он сам.
При свидетелях взял да и позволил себе нелестные слова о восхождении на престол пришлой неведомо откуда Анны Иоанновны.
Конечно, об этом донесли куда следует.
Да к тому же вездесущие «доброхоты» сообщили новой императрице о его романе с самой дочерью Петра.
В 1731 году за ним пришли, доставили под караулом в Ревель, а затем и в Тайную канцелярию в Санкт-Петербурге.
Пытали нещадно. Били кнутом.
Он выдержал всё и с поднятой головой выслушал высочайший указ:
«Сослать на вечное пребывание в один из самых отдалённых острогов страны, «из посторонних никто известиться о нём не мог бы»3.
2 марта 1743 года. Санкт-Петербург. Зимний дворец
Для начала Алексе́я Я́ковлевича Шу́бина произвели "за невинное претерпение" в генерал-майоры и лейб-гвардии Семёновского полка в майоры, торжественно повесив на него Александровскую ленту.
После чего императрица пожаловала ему село Работки на Волге, что в Макарьевском уезде Нижегородской губернии 4, наградив при этом ещё и орденом Александра Невского.
Вдобавок ко всему ему отвели квартиру при дворце.
***
Управлял поместьями императрицы, в 1744 году его чествовали как графа Римского, а ещё через два месяца он стал ещё и графом Российским.
Жить бы да радоваться. Ан нет.
У его ненаглядной Елизаветушки уже был другой.
День и ночь мучился и ревновал императрицу к... бывшему малороссийскому певчему Алексею Разумовскому.
Тот, не проведя ни дня ни в одном военном походе, и ни минуты не прослужив в армии, был удостоен звания генерал-фельдмаршала.
И присвоение этого звания переполнило чашу терпения бывшего фаворита!
Алексей Я́ковлевич подал прошение об отставке по состоянию здоровья (что было истинной правдой — здоровье было изрядно подорвано годами, проведёнными в ссылке).
После чего отбыл в своё имение.
***
Прожив ещё более двух десятков лет, бывший ссыльный мирно скончался в александровском имении.
В своём завещании просил сына Алексея Алексеевича достроить храм Спаса Нерукотворного в селе Работки Нижегородской области, подаренном ему Елизаветой.
Так уж вышло, что этот храм уцелел и до наших дней.
***
О нещастие злое, долго ль мя мучить,
О чем я страдаю, то не дашь зрить;
Или я тебе отдана,
Что мене мучити — тем ся веселити
И жизни лишити.
Куда красные дни тогда бывали,
Когда мои очи тя видали,
Ах! не была в скуке и ни в какой муке,
Как цвет процветали.
Елизавета Петровна Романова.
