…трамвай вырулил на перекрёсток с проспектом Мира, остановился у подземного перехода. вот он, слева на той стороне – самый высокий и левый в ряду. восьмиэтажный дом с симметричными портиками по бокам, где наше коммунальное счастье перетекло в следующий этап. подобающе местоположению называется магазин, где я покупал ей йогурты, колготки и нехитрые ингредиенты для роллов – «Перекрёсток». вот мы к нему и подъезжаем. здесь часто заходят контролёры, но в этот раз можно расслабиться.
её скромная кулинарная изобретательность была косвенным (и в бытовом понимании – традиционным) выражением того чувства, которого мне катастрофически не хватало в моей многолетней семейной растерянности. поэтому я без большого вкусового удовольствия, но благодарно ел эти роллики, спешно запивая трёхгорным элем… сознавая: я нужен ей, я снова нужен.
…вроде бы всё делал правильно, честно, порядочно: женился в 2010-м по сильной страсти, вскоре стал отцом. но свадьба для жены оказалась финишной чертой, а не началом. дело сделано, цикл завершён, дальше любить не требуется. это открытие не было продуманным цинизмом с её стороны, оно оказалось неожиданностью для нас обоих. мы по-прежнему зачарованно ходили в кафе, оставляя дитятко тёще, ожидая что тепло этой традиции пробудит прежние сближающие токи и магнетизм. но мы просто заказывали и поедали, пронизанные новыми нервными токами и общением уже родительским. спешно потом уезжали на такси, чтоб успеть покормить нашу высшую ценность грудным молоком. ибо забота о воплощённом нашем, глазеющем на нас махоньком любовании, была превыше прочего, прежнего и первичного любования… однажды в фирменной пельменной жена предложила мне полную свободу, покуда ходит к психологу и пытается выяснить причины появления у неё «стоп-линии». я сразу ответил «нет», глядя в красивейшие зелёные глаза жены (совершенно иного оттенка): я-то тебя люблю и жажду ласкать-любовать по-прежнему, как же так, как смогу?..
но пришлось воспользоваться этим «открепительным талоном» спустя пять лет, когда и говорить, и думать об этом перестали. не «лодка разбилась о быт», а просто изначальная, гармоничная и вполне взаимная страсть полностью растворилась в быту, утратила очертания, побуждающие влечение. дело было не во внешности (жена не располнела, наоборот похудела после родов), вообще не во внешнем, а во внутреннем: ничего общего, кроме страсти, у нас не было, включая убеждения. «ты не мог бы разлюбить Сталина и свой коммунизм?» - делала жена выводы из общения с семейным психологом… 
в Киеве тем тёплым весенним вечером 2007-го я чудил совершенно бессовестно: полез в перерыве (пока муж с кем-то пошёл общаться и обедать) к ней со своей первой книгой стихов. а чтобы моё восхищение её рыжими крашенными волосами не казалось голословным, выбежал из этого НИИ и купил на ближайшем лотке килограмм мандаринов, дабы накормить заодно… в общем, вёл себя точно не так, как полагается чужаку-единомышленнику иногороднему обращаться с беременной киевлянкой, недавно вступившей в брак. очаровательная неуклюжесть её прощания (отбежала от юного мужа, потом вернулась к нему, а меня от неё буквально оттащили Шапинов с Манчуком) после конференции подтвердила, что она меня запомнила.            
…«семёрка» набрала скорости в прямолинейном Безбожном переулке. мы тут с ней пешком справа проложили маршрут в сторону Чистых прудов в давнишних снегах, преисполненные говорливости и нежности наконец-то сблизившихся-дальше-некуда единомышленников… остановка у продуктового дискаунтера (единственное такое название на всю нашу округу) ещё может принести контролёров, но дальше их не бывает. хмуроватое школьное здание слева немного заряжает каким-то незримым оптимизмом: стояло с 1930-х, тысячи выучились там, и ещё придут ближайшей осенью, и за окнами их отстучат трамваи новые десятилетия… а мне пока надо просто для моего домашнего (в том числе и дошкольного) населения накупить на неделю продуктов, для доставки которых этот трамвай тоже подходит. логичный сложился маршрут «семёрки»: туда - к производству деток, назад – с кормом для них…            
семь лет прошло с того беглого прощания с нею. потом, правда, Манчук завёз на старом жигулёнке-шестёрке меня даже к ней домой, в однокомнатную квартирку на окраине, в панельном доме. мужа не было, и они на кухне вели интенсивную и очень сложную беседу по поводу оргвопросов и иерархии в Организации марксистов – а в большой комнате я тем временем обновлял парочку своих красных сайтов (второй – та самая «Правда») на мужнем компьютере со снятой боковой панелью. потом молча любовался ею, умно и зеленоглазо говорящей на кухне – видно было, насколько она эрудированней и грамотнее Манчука, хотя и порядочно моложе его, моего сопоколенца. 
…пошатавшись на повороте вправо, трамвай устремляется по Каланчёвской к одноимённой остановке. вот там, у бывшего кинотеатра «Перекоп» и нынешней чайханы, мы, уже с нашей малюткой в коляске, раз высадились по дороге на дачу (потому что это был 19-й и далее он поворачивал налево). но случилось так, что шедший от остановки к трамваю через проезжую часть пожилой мужчина потерял сознание и упал на полпути. а водители автомобилей, ожидающие на ближних к тротуару двух полосах высадки и посадки пассажиров, могли не заметить его в «нижнем регистре» когда поедут - и любимая, успев поставить коляску на тротуар, вернулась чтобы помочь мужчине и самою собой обозначить его наличие на проезжей части. я тем временем был уже у коляски и успокаивал дитя, что мама отлучилась экстренно по благородному делу. я действительно восхитился этой незамедлительной отзывчивостью: даже материнский инстинкт отступил перед чем-то глубоко коммунистическим, что и сблизило нас изначально. живая антитеза подленькому ницшеанскому «падающего подтолкни». не только теоретически-умственно, но и поведенчески, в социальных реакциях она оказалась человеком того будущего общества, движению к которому мы отдали минимум по десять лет наших жизней до их объединения…
оказываясь у неё на Проспекте мира утром на прогретых ею за ночь чёрных палех-простынях, внимательно исцеловывая её всю, сверху донизу, плотоядно и благодарно, я обнаружил новое пристрастие: голова моя, влюблённая и буйная, как-то сама просилась прилечь на животик любимой. причём, словно чёрный котёнок, это место я выискивал в ходе целования её молочно-светлой кожи не сразу, а мостился, укладывался постепенно – но зато так уютно, так идеально по размеру тазового её ложа там было моему думальному аппарату! снизу обонянием слыша сладостное предвестие слияния, я не спешил. не только вцеловывался, но и вдумывался.
вот где альфа и омега бытия, понимал я, не давая инстинкту овладеть мной, но осмысливая этот инстинкт: вот место, где замышляется новая жизнь. куда пришла моя, конечная, чтобы оспорить эту конечность новой, следующей… я у аппетитных врат возможной жизни (и всё продумано природой так, что влечение во врата неодолимо): голова моя размером как раз примерно с такой животик, какой возникнет для созревания и выхода в мир новой жизни. но тем мы и отличаемся от животных, что способны замышлять её конкретно, а не бездумно передавать єстафету… возможно, это и было нашим совместным открытием, претворённым в жизнь позже. но с первой женой, давно переставшей быть женой, я к таким неожиданным неродэновским позам мыслителя не приближался ни разу, хотя и язычествовал вволю, обожал её верхний, изящно сходящийся «замочек»…
«семёрка» у величественно-каменного подножья гостиницы «Ленинградской» берёт круто влево, под мост, сейчас будет прямой бросок к важной, трёхвокзальной остановке у подземного перехода, здесь иногда бывают контролёры. но их видно издали по форме, так что успею принять решение, выйти или остаться... справа золотятся зодиакальные часы на Казанском вокзале (половина пятого, вернусь засветло), слева мой родной теремок, Ярославский. помню, как трепетно и раздумчиво в его кассах я отстоял первую очередь за билетом в Киев - на этом же маршруте, уже с пакетами из «Ашана» выскочив за рамки обыденности. следовал не от мегамаркета «семёркой» до дома, а сошёл на полпути. это была не просто очередь и окна за кассами с осенним видом на памятник Ленину – это был вид на новую жизнь, я получал вид на жительство, а не билет… я сознавал уже, что новый мир возможен, но только возможен пока: после бурной переписки с сентября и первого её угловатенького признания в любви, она пригласила приехать в ноябре-декабре 2014-го.
итак, прошли семь лет, и киевские события того года, конечно, потрясли нас обоих. но начнём с меня: от безысходности «семейной» жизни, невостребованности своей в рамках «супружеского долга» (звучит вполне шутейно и музейно), я углублялся в экран компьютера, отработав новостную смену на родном сайте. глубокой ночью, когда увлечённое сонное сопение дочки и ровное дыхание жены сообщают из дальней детской комнаты о формальном благополучии, я проглядывал страницы некоторых френдесс в фейсбуке в поисках прекрасного – без какой-либо «дальней» мысли, просто чтобы увериться в силе красоты, в нормальности моих влечений и ненормальности сложившегося с женой положения. да, у неё так было и до меня со всеми (и с первым любимым своим, Игорем, ради которого переехала в Москву, она доживала в одной квартире по необходимости, не испытывая к нему уже ничего кроме бытовой досады), но это ведь не успокаивает. разглядывал давно уже семейных некоторых киевлянок из «Че Гевары», организации, ради знакомства с которой впервые оказался в том стольном граде в 2004-м… оказался на её странице, зачитался выдержкой из её книги об осмыслении тела философами разных времён, что-то полАйкал, включая её милейшие и вполне скромные, не постановочные фотографии.
так завязалось общение, причём поначалу она меня путала в ленте с полным тёзкой, но украинским. разобравшись, вспомнив, кто есть кто, мы начали стремительное сближение, и вот уже я ловил себя на ежевечернем ожидании активности зелёной точки-индикатора возле её микрофото в мессенджере фейсбука (такой оказалась лазейка из моей супружеской безнадёги), об этом ей написал первые стихи… включение отопления в давно, с начала «газовых войн» испытывающем сложности с теплоснабжением Киеве, беспокоило теперь и меня. и в целом наше неприятие евромайданных итогов – национального разобщения и отчуждения, эскалации на Донбассе, - логично усилило личное потепление. мы и тут шли наперекор общественным и личным передрягам. 
сам я отчасти, а может и вполне, уже был в отчаянии от внешне нормальной семейности, в которой конечно же дочкины малые радости, утренние походы с нею в детсадик, вечерние возвращения колобовско-каретными дворами, ужины и всё время, проводимое с нею, – и были той продолжающейся, преломляющейся, подрастающей любовью, которой давно мы непосредственно в физической исходности не подпитывались с женой… просто надо было это спокойно осознать, внутренне не виня друг друга (а мы и не винили, молчали об этом). выяснилось, что киевская любимая в почти аналогичной ситуации, недавно разошлась, но юридически ещё не развелась с тем самым мужем-«индейцем», который пополнел, обрюзг и требовал больше времени отдавать дому. а она жила по-прежнему больше революционными идеями, и шла по мере возможностей политической, организационной стезёй… их историю разрыва я воспринял безрадостно, однако факты повышения им голоса на неё, конечно, осудил. муж выпал из того оправдывающего громкоголосие русла, которое их свело – считал, что воспитанием детей, которые в отличие от нас доживут до революции, они сделают больше, чем на собраниях…
я поражался тому, что смог обнаружить её примерно в той же точке, где оставил – и росла она в том же направлении, что я, не отступилась, не обросла толстокожестью быта. идейно она была настолько близка и даже родна, что её порывистое и неуклюженькое признание в любви через мессенджер я воспринял с благодарностью, словно синхронное своё.
да: я изначально разглядывал её благороднонОсый профиль и «шубные» прошлогодние фото с весенних Ильенковских чтений в Москве со внутренней мольбой… надеясь, что этот образ оживёт в моих объятиях. а она, не тронутая временем эйдола «мандаринового» знакомства – и заговорила, и сама потянулась ко мне после того, как я поведал безрадостную историю своего семейного тупика.    

… отстояв подольше на вокзальной остановке и не впустив контролёров (повезло, их не видно), наш трамвай устремился напрямки к отдалённой остановке. здесь его пробег равняется пробегу поезда в метро – следующая уже у «Красносельской». тут только успевай дивиться направо да налево: бежевой восьмидесятнической крепостью с высокими бойницами стоит универмаг «Московский», построенный во времена товарных дефицитов, чтобы именно за покупками приехавшим иногородним далеко не кататься по столице. далее как опровержение этой горизонтали социалистических времён торчит новая башня РЖД, миллиардная годовая «зарплата» главы коего – цифра невообразимая наёмным работником… слева, когда пролетит длинный сталинский массив, в доме хрущёвских времён, где обитает мой сокомсомолец и бывший однопартиец Володар прямо над надписью «Сбербанк», - в самом углу живёт территория музыкантского соблазна, «Свет и музыка». бас-гитары и акустики там продаются, некоторые – недорого…    
как полагается «людям пера», я во-первых ждал вечера, когда она возвращается со своих лекций и наступают сеансы нашего общения посредством клавиатурных переборов, а во-вторых начал посвящать ей стихи… в них, конечно, отразился «зеленоглазый» момент её присутствия в ФБ и момент уже следующий за сентябрём, когда впервые списались - наступления отопительного сезона. «газовые войны» промеж наших государств отразились, конечно, и на её жилплощади, газ шёл в Киев реверсом из Польши.
впрочем, долго пребывать друг для друга в текстовой ипостаси мы не могли, и договорились созвониться – конечно, вне дома, когда я тащился с пакетами из «Ашана» (сперва Красносельского, куда почти доехал сейчас, потом – Гагаринского). первый раз я говорил у входа в Детский парк №2 (Делегатский теперь)… оба раза я поражался её «южанской» акающей речи при нисколько не изменившемся голосе. и оба раза мы радовались синхронизации нашей самой по себе, радовались слышимости голосов (обсуждая бытовые надобности – я описывал пространство ближайшее, даже алюминиевую стелу со стальным Гагариным наверху). в этих голосах уже не было сомнения в неминуемом сближении… откровенность за откровенность, мы стали сообщать о всяких мелочах быта – например, выбегая на балкон поправить антиветровые боковины, потревоженные осенними порывами, я писал, что продуло, а она отвечала: «не простужай моего Чёрного». я выпивал коньячка, запивал тёплым чаем ради исполнения её пожеланий, даже на словах забота порой – греет… выходя из дому и пересекая Садовое кольцо в направлении 7-го трамвая (всё к тому же «Ашану» чтоб ехать), я теперь возле Театра кукол радовался, глядя на казавшееся прежде бессмысленным автомобильное движение у Самотёчного моста: марксизм победит и этот досадный семейно-бытовой тупик марксистов! теперь – счастливая кульминация возможна, и будут вместе два неслабых ума единомышленников, теперь возможен реванш за бессмыслицу…
и вот настал поздне-ноябрьский день, когда я отправился ночью на Киевский вокзал. дома определил это как командировку (вернее, не дома, а в «Му-му» на Большой Дмитровке, где мы традиционно утром пили кофе после того, как отвели дочку в садик: за окном на торце дома радужно красовалось графити, присевшая Плесецкая, а жена восприняла новость спокойно), но по степени нажитого за недолгий семейный век отчаяния я готов был и в Аргентину лететь. поскольку товарка по имени Химена была у меня в тот момент даже там (написавшая в том же ФБ смешное «я дам тебе секс» - в смысле, готовая разомкнуть семейный обруч ненужности моей и вынужденного воздержания). я уходил в ночь тревожно, до конца не уверенный, поеду или останусь, поскольку дитя моё покашливало перед сном, но к тому моменту уснуло, а жена с излишне актёрским прищуром-укором проводила, глянула «ревниво» в щель двери, это и дало понять некую ролевую условность, доведённую до абсурда. да, от такого и надо в поиске искренних чувств ехать за тридевять земель, потому что тут понимания и нежности нет, и уже не будет, всё прежде взаимное и страстное свелось к невесёлому слабому фарсу.
отчего-то я изначально рассчитал время на путь пешком, и дошёл до Киевского через Патриаршие, Арбат, Смоленскую площадь и Бородинский мост настолько быстро, настолько налегке, что казалось – спускаюсь с гор, с груды наскладированного, нажитого здесь времени. свободный наконец-то человек! уходящий от прежней жизни в сторону риска, но выбирающий сам свой путь. пришлось почти час пробыть в самом вокзале, разглядывая его советскую потолочную роспись и исконные плиточки под ногами – а достраивали его башенную, правую часть прямо в революционном 1917-м (о чём сообщает табличка).
дорога была сопряжена с таможенными сложностями, но я подготовился преодолеть всё, даже на всякий (крайний ) случай заготовил небольшие доллары для взятки. ехал с периодически курящим в тамбуре и потом смолисто кашляющим украинцем-заробитчанином в купе вдвоём. спал очень плохо, тревожно. то есть почти под утро не спал, прислушиваясь к металлическим звукам вагона, всё ожидая то одной, то другой (в Конотопе) таможни… после Евромайдана вражда заметно подросла, могло быть непредвиденное, слышалось как кого-то ссаживают из-за отсутствия загранпаспорта или печати в нём. однако ночные таможни мы миновали без обысков багажа (возможно, купейные вагоны не проверяют так, как плацкартные – был в 2006-м случай по пути от станции Роздильная, рыли с фонарём под каждым сиденьем), половину моей дважды заполненной миграционной «картки», как и положено при въезде, оторвали, не читая адреса назначения, написанного мною честно вплоть до номера дома.  ранее хмуроватое утро я лицезрел в окне, попивая чай…           
трамвай сейчас нырнёт под поперечную эстакаду, и мне выходить. справа всегда дружески реет пропылённая покрышка на Русаковке – конструктивистском квартале, что защищают от сноса. и его пока не сносят, но и вуали зловещей не снимают. на ней – фотографии Салюта Победы, подкупают эдак, успокаивают местное население и нас, отвлекают от своих планов… теперь – перейти через трамвайные пути и дорогу на левую сторону, и вдоль этой эстакады минуты три быстрого хода к «Ашану», мимо местного многоэтажного гаража и кладбища. навстречу – уже купившие там свой недельный запас, с узнаваемыми пакетами, а попутно мне, пустому – автобусы…
вид киевских окраин, то из купе, то из коридора – вселял понимание их быта и ритма жизни, вселял надежды. всё тут на месте: заводики, депо и серенькие новостройки-башни нового поколения, нулевых-десятых, позади панельных домов 80-х… точно такие же, как у нас, рекламные щиты у дорог, только с другими буквами местами и другими молочными товарами. утренние пригороды бурлят жизнью, в сторону мест своей работы тянутся на электричках и микроавтобусах украинцы… спокойная мирная жизнь, ничуть не изменённая Евромайданом, вызывающая уважение и даже почему-то нежность: желание не нарушать этого уклада, поэтово желание ненавязчиво вкрадываться в великий и древний (куда древнее нашего) город. 
дала понять, что и нам скоро выходить, вливаться в будний денёк, знакомая станция «Дарниця». вспомнился московский чёрный хлеб 90-х годов «Дарницкий», похожий на бородинский, но подешевле… наконец, мы неспешно подъехали, и поскольку вагон мой был отдалён от «головы состава», я не рассчитывал, что она меня сразу обнаружит (хоть номер заранее сообщил). успел даже ощутить некую потерянность. однако, едва открылись двери и пассажиры начали выходить, спускаться по лесенке, я увидел её за другими встречающими, в той самой чёрной её шубейке. и буквально выпал из вагона в её объятья.
в крепких объятиях наших я почувствовал даже пружинность чуть завышающего объёмы её лифчика. немного ниже меня ростом, обнимать удобно. в окружающем нас бурном движении мы обнялись так, словно я вернулся из дальних странствий (и то верно – не виделись семь лет). ещё, конечно, не целуясь, мы глядели в глаза друг другу, удостоверяясь в реальности нас и того чувства, что было до сих пор лишь текстом. внимательная зелень её глаз говорила, что я не ошибся ни в ожиданиях, ни адресом.
мы зашагали деловито к метро: она напомнила, что сегодня работает, поэтому отвезёт меня домой и – сразу рванёт в университет, читать лекции. дала мне зелёный «метрОнчик», как сама назвала жетон (в московском метрополитене такие же были следом за пятачками, в 90-х), и мы спустились знакомым универсально-советским эскалатором. станция-близнец нашей «Киевской»-кольцевой была в своём исходном виде, никакой декоммунизации в её росписи (той же самой, что у нас – мозаики) не обнаружил я, и поехали… добрались через «Нивки» довольно скоро, ещё и автобусом, и я начал узнавать дом, верхний его этаж, коридор, в котором мы лишь и замедлили шаги наши скорые. я осознал, что это не просто путь в исходную точку нашего кратковременного прошлого, а путь в убежище моё.
всё, что она ни делала, причём в резвом темпе, воспринимал я благодарно и словно замедленной съёмкой, выходя из эмоциональной схимы-комы, в которую погрузил меня брак. однокомнатная квартирка мало изменилась за 7 лет, она показала мне, где висят на гвозде запасные ключи, мы бросили мой скромный саквояж возле тахты, присели на кухне глотнуть чаю… и поняли, что расставаться сейчас и здесь не будем: просто я поеду с ней вместе, а там - пойду гулять и ждать. 
… ах, «Ашан» ты мой, «Ашан», для кого ты изваян? самый первый среди московских, 1995 года постройки. каждый раз заходя сюда с угла через вращающуюся дверь-крестовину с остеклённым рекламным, словно вакуумным цилиндрическим пространством в её центре, я вспоминаю её же, любимой моей, слова о хитрой широте планировок торговых центров: чтобы видели то, что не планировали, соблазнялись и покупали незапланированное. мне почему-то эта простая расшифровка иррационализма длинных проходов по ТЦ не приходила в голову. однако мой еженедельный консюмеризм 2014 года (ограниченная скромнейшим заработком редактора шопинг-терапия) – был своего рода отдохновением благодаря изначальному отчуждению продуктов труда, заложенному в процессе товарного производства.
одинаковые товары, в «снятом» виде содержащие в себе и упаковках массу чьих-то уникальных, личных творческих импульсов, - словно воплощённые одиночества, встречали в моём лице такое же одиночество. упакованное по сезону одиночество мужа-снаружи. мы совпадали с товарами в отрицательной валентности, случалось при нашей встрече отрицание отрицания – видя их, я находил оправдание такой странноватой семейной жизни в процессе закупона на неделю. тотчас кидался к развалу ДВД, не имеющих коробок-упаковок (в пакете диск + бумажная обложка, своего рода конструктор) и постепенно набирал очередную порцию для семейной фильмотеки.
загадка начавшейся перед свадьбой тяги моей к розоватеньким и белым обложкам фильмов про флирт и любофф имела разгадку простейшую: я был уверен, что женитьбой приобщаюсь к этому миру счастливых. где гарантирован хэппи-энд, остроумие, веселье, взаимопонимание, но главное – ежедневная супружеская нежность (розовое, голубоватое, бежевое – мягкие постельные тона обложки-упаковки)… однако диски лишь венчали пирамиду Маслоу в моей тележке – начинать надо было с базового, для чего гладкий эскалатор-склон вёл на подвально-первый этаж, но сперва – детская и взрослая парфюмерия и одежда на втором.
жидкое мыло, шампуни, пена для ванн, возвращающий мужественность одним запахом гель для душа «Морской волк» (Old spice, марка аж 60-х годов) – вот оно, возвращение смысла! наполнение, активация на ближайшую неделю семейного быта через товары, их дружелюбные цвета и названия, населяющие потом детский мир… ведь в своё время и моя отроческая безотцовщина скрашивалась игрушками, бритвенно-гигиеническим набором, конструкторами и самолётиками-моделями из ГДР, на которые мама не жалела скромной зарплаты младшей научной сотрудницы.
а детская одежда!.. видя её, конечно, забываешь о любом (с либидом) низменном своекорыстии в браке – сама эта одежда столь зачаточно-женственна, что непременно выразит твою нежность к дочке, заботу о ней. правда, размер всегда выбираю меньше, чем надо, приходится возвращаться, менять… но ведь это и есть метаморфоза прежней «хватабельной» ипостаси супружества. и надо ещё лампочек купить, чтоб не гас свет в семейной обители…
прибыв к её университету на перекладных (с автобуса – на метро, от «Политеха» - на чешский, как московские, трамвай), уверившись в наличии всё тех же самолётов перед ним, я отпустил свою учёную на деревянной проходной в студенческие миры, и снова обрёл непривычные степени свободы. перешёл по верхнему переходу трассу, по которой далее укатывали трамваи…
гулять два с половиной часа – потянуло сперва в сторону телевышки, через спальные кварталы. бесхитростные вывески на мове, «Нова пошта» - красный лейбл на мелком транспорте, ижике, всё это чаровало и вовлекало в жизнь микрорайона Троещины, в который я углубился вплоть до школы и кинотеатра. никакой декоммунизации оптимистических мозаик на школе годов 70-х не обнаружил, а вот агрессивно играющих в снежки школьников, от которых случайно прилетело два снежка, не заметить не мог. дошёл так до респектабельного чернокаменного торгового центра «Бiльшовик», который оказался лишь частью территории одноимённого транспортного предприятия. название которого тоже никому не мозолило глаза. проходя с торца ещё живую доску почёта полумёртвого предприятия, заметил под ней помимо бабушек-торговок и нищих, несвежих на вид парней в милитари, видимо, националистов. один из них, моложе меня, в не по сезону холодной кепи, зашагал попутно мне, что-то про себя негромко хмуро говоря на мове – этакий протуберанец Евромайдана… чуть дальше боковина автомобильного моста была покрыта наивной росписью: пёстрыми сельскими идиллиями свободной Украины. тоже, видимо, недавнее…
обошёл «Бильшовика» с трёх сторон, вернулся тем же путём, и через двор университета, мимо жовтоблакитно раскрашенного «кукурузника»  направился наискось в другую сторону. а там – вообще частный сектор, в который местами вклинились высоченные новостройки, парусно белеющие на фоне почти чистого светло-голубого неба. переходя полусельскую улицу возле одноэтажных, деревенских почти, домиков, как-то спокойно и благодарно этому окружающему городу понял, что уже скоро, сегодня трёхлетний обет, а точнее проклятие брачного безбрачия с меня спадёт, то есть это гуляние и ожидание – стоит того…
стоит чего? тихой прежней жизни? нет, стоит, как минимум, пути сюда и блужданий здесь. только мои поиски Товарища Женщины, преобразовавшись в буквы, языком до Киева довели.
 … на втором этаже «Ашана» на задворках официального стенда упакованных ДВД есть ещё небольшой слева отсек CD, тянешься взглядом туда - и тогда в товарном потоке вновь начинает отражаться твоя личность. антиотчуждение происходит. альбом Megadeth Distopya – как раз тот случай, когда надо купить, отрецензировать, вспомнить и что сам умеешь начёсывать на ритм- и бас-гитаре всяческой красивой, мелодичной и угрожающей ярости, которую – лишь записывай. это – необходимое горючее в творческую топку. и обмен информациями-энергиями даже в этом холодном к нашему «красному» теплу потоке товарно-денежного обмена. и обмана...
гулять ровно тот срок, что идут лекции любимой, я не смог – пришёл обратно к самолётам. и стал, чтобы не мёрзнуть, прогуливаться по тротуару вдоль траекторий приходящих и уходящих студенток, всё ещё не веря в своё месторасположение, опьянело пространством сверяясь с московским временем, которое отлично от здешнего на час... случайное моё женологическое наблюдение за красотою киевского студенчества обнаружило, что в среднем две красавицы за десять минут минуют меня. а, без таймера, такие, что буквально взгляда не оторвать – каждая третья. чаще русые, длинноволосые и светлоглазые, но и не менее яркие и светлоглазые брюнетки, реже - рыженькие. но я жду, как Маяковский в Одессе, «свою, крашеную». в целом же, одобряя планиду, гарантирующую мне, схимнику-невольнику, сегодня вылов из этого потока моей не целованной ещё любимой, я ждал и отчего-то не мёрз, хотя минут сорок протоптался.
она вышла стремительно, накинула капюшон шубки на рыжие волосы, и повела к трамвайной остановке. вздрагивая в трамвае, мы конечно говорили, но и предчувствовали, одними взглядами – вглЯдами в друг друга.
в этой альтернативной столице я ощутил себя избранником… без свадебных процедур, среди киевлян и их будничных запахов и взглядов. она показывает мне слева от трамвайного бега темноватые, какие-то на вид польские, весьма цивильные стенами попутные общаги Политеха, щедро вспоминая собственное студенчество и песнопения внутри общаг, я что-то вспоминаю в ответ (поскольку захватил и весну тут разочек, в саду Политеха – в 2004-м или пятом), однако разговор наш далёк от праздности... мы следуем своей планиде, ведущей нас в пустую квартиру. удивляясь чудесам окраины, я прошёл за нею следом мимо… природного источника артезианской, причём даже минеральной воды, которую во дворе попутном вхождению в её двор окружили желающие набрать воды в бидоны и другие ёмкости. вода бювета, само собой, бесплатная. такая субкультура имеется: пить не водопроводную, а эту…
оказавшись дома и перекусив наскоро её скромными запасами, мы ощутили синхронно невозможность дожидаться темноты. она так и сказала: «чувствую, ночи мы не дождёмся» (и пошла застилать). возле бывшего супружеского ложа в уголке за шкафом, у неширокой и невысокой тахты застал нас первый длительный и повествовательный с моей стороны поцелуй, после которого она устремилась в ванную и вышла оттуда уже обнажённой, остановилась анфас, взирая через дверной проём на меня, присевшего на тахту, раздевающегося до оранжевых носков (прочие сносились, пришлось перед выездом купить в «Спортмастере»). её манящие белизной, немного (но аппетитно) склонные к полноте бёдра, вполне античная под рыжими прядями скромная грудь и аккуратный, широкой полосочкой тёмно-русый мех над межьем, выглядели настолько обезоруживающе буднично и потому притягательно, что я тотчас заключил её в крепчайшие и жадные объятия возле санузла и отнёс на руках на ложе, где она вела одинокую жизнь.
далее счёт времени пропал. ведь было ещё долго светло (что для ласк моих очень важно: разглядеть её, расцеловать подробнейшим образом)... как именно, через сколько часов мы оказались посреди ночи, сказать трудно, однако насыщение поцелуями и ласками друг друга не имело конца и перерывов, а до главного мы дошли затемно… засыпали, просыпались, возобновляли, и снова ненадолго засыпали. причём она со скромной усмешкой отметила стартовое несходство размеров в виду давнего её одиночества. всё это происходило как дружеское, но всё-таки состязание, в котором разнять нас, сказать «брэк» смогла только физическая усталость и очевидность второй половины ночи (завтра же ей лекции читать), а ещё характерная и забытая мною боль в соединительном, так сказать, месте – несходство размеров, конечно, сказалось на нём и ощущалось пока как натёртость…                     
…в отделе парфюмерии надо купить жидкое мыло для рук, дешёвых отечественных тампонов «Каждый день» (импортные вздорожали вдвое, платить только за упаковку и фирму глупо), ещё зубную пасту и «кондиционер». каждый раз проходя к эскалатору оттуда, миную отдел недорогого, но изобильного женского белья, ощущаю сопричастность как семейный человек – вот такого же типа бежевые кружевные трусята, лишь имитирующие сокрытие таинств, я и совлекал с неё потом не раз, дабы вцеловаться в сулящую наслаждения мякоть… женских носочков 37-го размера купить? или пока, то есть на зиму, хватит?
различались ли мои браки по посещениям этих говорливых товарами пространств? или можно спокойно перейти из одного в другой, как с этажа на этаж здесь? шагаю-еду наклонно на первый…
единственная свидетельница нашего ночного взаимопознания, чёрная кошка Буся поутру признала меня как пригодный источник тепла, чтоб на моей груди поспать. это выглядело мило, как женская солидарность и взаимопонимание обитательниц квартирки… убегая на работу, любимая напомнила, где ключи, как до неё доехать, чем перекусить, и оставила меня отсыпаться после столь этапной трудовой ночи, после перехода из столицы в столицу через неё… я бессовестно проспал ещё часа три, вспомнил, что у неё не так много сегодня лекций, встал, прошёлся голышом по комнате, потянулся всеми тремя диагоналями, выглянул в сторону лесов, включил звук телефона, зачекинился, так сказать… выпил чаю с хлебцем и сыром (она масла не употребляет), заглянул в аквариум к улитке, подлил Бусе водички, и начал выбираться с этой очаровательной заснеженной окраины посредством подсказанного ею автобуса до «Нивок».
до НИУ надо на жёлтом рыдване «Богдане» ехать – маршрутке. идёт он замысловато, словно передыхая в одном месте возле автомоста от тяжёлой ноши пассажиров. говорят они преимущественно на русском, но если водитель требует предъявлять пенсионное удостоверение на камеру (установленную над центральным зеркалом заднего вида), иногда, ощущая нависающий абстрактно официоз, переходят на немногословную мову. добравшись до её университета и до дальнего (ближе к частному сектору который) на его территории корпуса по свежему снежку, я написал ей через мессенджер фейсбука, она позвала заходить, сейчас спустится… оказывается, в корпусе нет из-за экономии отопления, поэтому сократили занятия. и мы тотчас поехали в центр гулять!
всё-таки слово «национальная революция», хоть и с отрицательным знаком для нас, а ещё щекотало слух и воображение простой материальностью этого события. сдвинули «государственность» в свою сторону. у нас не получилось два года назад удержаться на Болотной в тёплом мае, в более комфортных условиях, а тут, на морозе, под брандспойтами такого же примерно режима у баррикадников – получилось. и победили труса Януковича со всей его государственной машинкой «воины свИтла», и теперь диктуют в Раде законы... глуповатая, но всё же чёрная зависть к антагонистам где-то во мне притаилась.
конечно, хотелось увидеть следы Евромайдана (успел сфотографировать сокрытую витриной нового бутика обгорелую стену советского дома – копоть уличного боя «под стеклом», ирония капитализма), однако и ей хотелось на той же улице Грушевского, где разгоралось противостояние «Беркута» и «Правого сектора», показать музей, в котором она начинала свою трудовую деятельность экскурсоводом ещё в студенчестве. в палисаднике серого здания, напоминающего одновременно Парфенон и наш Пушкинский музей изобразительных искусств, обнаружилась настоящая катапульта – не артефакт Средневековья, а оружие недавней победы «правосеков»: огненные комья она метала, закопчённая чаша металлическая. дорические колонны музея были накрест меж собой перемотаны полосатой лентой – как после преступления, - мол, запрещённая территория. однако мы купили билеты…
внутри справа имелась и комнатка с современным искусством на люто антисоветскую тему: белые бюсты Ленина как бы на пол-лица утопали в зеркалах, в зазеркалье. но любимая поспешила со мной на второй этаж по широкой лестнице, рассказывая о киевском графике-модернисте, а затем о художниках-соцреалистах, преобладающих в основной экспозиции: на широченных холстах в солидных рамах, словно свежим маслом (подсветка!) были изображены Чапаев, Ворошилов, Ковпак, красные кавалеристы и партизаны. вот так ещё вполне мирно соседствовали советское и антисоветское в 2014-м, причём преобладало советское. правда, на том же втором этаже было вновь современное искусство: громадные гнёзда как символ семейных ценностей, сплетённые, видимо, для людей... мы, однако, поспешили из музея к здешнему детскому театру с башенками. она так щедро показывала мне свой Киев, словно хотела успокоить: никакого тут национального озлобления и одичания, а значит для нашего сближения есть простор да мир. и я продолжал выходить из собственного одичания-недоверия женщинам, если брак – это нежданный обет воздержания…   

на первом этаже надо купить пачку чаю «Зелено поле» (англ.), который у нас расходуется быстро: лучше - кенийского, тем более что стоит как цейлонский. затем – жене кусманчик красной рыбы, форели или лосося (та простейшая роскошь, что украшает стол еженедельно), масла и йогурта «Вкуснотеево» (черничного или клубничного, для всех), затем взять слева от магистрали дольку сыра, миновать второй эскалатор, и углубиться в мясной отдел. тут мне нужны сосиски «Клинские» (давно супружеский компромисс вкусов пал на них) и варёная колбаса, полбатона. затем – отдохновение в хлебном отделе, где и пекарня.
посреди первой ночи сбившись с прежнего хода времени, но синхронизировавшись логикой телесности, мы обнаружили необыкновенную временную вместимость. я провёл в Киеве всего четыре дня, включая выходные, но они показались неделей! мы прогулялись и до Подола, где во глубине дворов под склоном обнаружился пункт сбора гуманитарной помощи беженцам из разорённого Донбасса, и зашли в недалёкий от её башни супермаркет, где имелась у выхода уже корзина сбора продуктов для бойцов АТО. я фотографировал эту веху времени, а она чудно журчала мовой с изготовителем наилучшего кофе у здешнего внутреннего ларька… выйдя на улицу Гонгадзе с нею, моей умницей, попивая этот действительно интересный, авторский, как теперь говорят, кофий, я возлюбил всю её окраину, уже окраиной по сути не считая: тут начался отсчёт моей новой жизни. тут пали шоры внутрисемейного одиночества и открылись перспективы… в заснеженный лес из окон её кухни… в кущи яблонь попутного автобусу былого колхоза Виноградарь, на территории которого целый «Пражский квартал» позже построили…
наши пути стали неисповедимы, мне-то хотелось побывать везде – не видал центра со вкрадчивой осени 2012-го, когда о ней и не помышлял. она отвела меня к Бабьему Яру возле телевышки, рассказала как приходили туда по объявлениям у подъездов наивные киевские евреи, с вещами и семьями, как продолжал шуметь своей прежней жизнью город, пока эта очередь на очередь из пулемёта продвигалась к широкой, теперь незаживающей рваной ране разветвлённой траншеи. странно было видеть на заборе телецентра свастику, перечёркивающую давний предвыборный номерок КПУ (14 – порядок в биллютенях) с субкультурным уточнением – I hate redscum… музей Ленина на бывшей площади Сталина (Европейской) уже начали вандально обдирать – тамошние, идущие по периметру на уровне глаз металлические сказания о семье украинской, творения вполне аутентичные, здешние, попали под евромайданную декоммунизацию…
однако как бы широко мы ни гуляли, основное, углублённое общение происходило ночью. причём к словам (языкам) друг друга ещё предстояло привыкнуть – её непосредственное, простецкое «погладь ещё» звучало до улыбки мило. не лошадка же… и я не утюг. но я и сам соскучился по ласке, по внимательному взгляду и созидательным диалогам губ. одну из ночей она оформила белым вином и свечами возле тахты, а я просто принимал всё это скромное очарование её представлений о периоде знакомства как следствие нашего идейного сближения. ведь не будь этого, главного – усилившего, удвоившего в нас революционные надежды, - не было бы ни свечного света, ни ласк в ночи неожиданных, просто от радости проснуться рядом с любимой, ощутить её, сблизить наше тепло.
… почему-то именно у хлебного отдела настигает меня одновременная скорбь и нежность. скорбь от семейно-рамочной и рутинно-ролевой необходимости, от регулярности визитов сюда, нежность – при мысли, что обе тяжёлые «майки» я поставлю на кухне, и они вызовут хорошие чувства в семье: ещё одна неделя обеспечена продуктами... вонзятся весело юные зайкины зубки старшей дочки в этот хлебный тянучий мякиш, а глаза её будут прекрасно, серо-зелёно отражать уличный утренний свет, и мне станет благостно… шоппинг-медитация завершается широким выбором хлебов, и я обязательно прихватываю французский батон подлиннее, как своеобразный сувенир этого супермаркета, торчащий эрекцией семейного оптимизма из правого или левого итогового пакета. и радуюсь несложным разумением, что хлеба по таким ценам при моём газетном заработке нам пока точно хватит, а белый тут с запахом сырного пекла и вдобавок свежайший, быстро раскупают. и ароматнейший, уматнейший «Бородинский» стоит как в «Дикси» самая заурядная буханка, незаслуженно называемая «Украинский» - в Киеве любой хлеб несравненно вкуснее. иногда прихватываю круассанов пакетик, но в пределах разумного, чтобы в зубах не тащить. осталось только дойти до автокассы, которая тут в ближайшем отсеке, чтобы начать пиликать-булькать штрих-кодами…
к последнему вечеру/дню пребывания в Киеве нас обоих наверное обуяла эйфория от осязаемого существования друг друга. меня – ещё и просто от того, что хожу по городу, воспринимаю его вместе, синхронно с любимой (да, в Москве мы перестали толком и гулять, ходить-то вместе с женой – так, перебежки какие-то от работы до дома) и оцениваю действительность категориально так же, как она, моя академическая умница.  разок, прямо в ходе нашего движения от бювета к троллейбусным остановкам в её районе, любимая ответила на звонок чей-то, то ли из деканата, то ли преподавательский по собственному студенчеству – и красиво, громко и подробно говорила на философские темы минут пять мовою своей, как мне показалось, - немного для меня. как бы представая и этим естеством предо мной, такая же красивая, как будто в белизне своей домашней кожной – украинка!..
чтобы вернуться домой с гостинцами-сувенирами мне, мы выбрали в подземном ларьке парочку высоких белых чашек с чёрно-красными орнаментами вышиванок – made in Chaina, зато по карману газетчику. и ещё украинское платье дочке на наружном воскресном рынке прямо у её остановок транспорта – с головным убором-хайратником с мягкими помпонами-бубенчиками… потом во мне вдруг проснулся давно уснувший в собственном домашнем коконе Хозяин: пока она отлучалась по своим делам, я прошёлся по тому же уличному рынку, но хозяйственной его шалманной части, купил деревянную хлебницу с полукруглой вертикальной шторкой-жалюзи, почти как у нас дома, душевую занавеску, крепление для душа и ситечки в раковину для удержания мусора. поутру в день отбытия просверлил аккуратно кафель под единственный саморез, надёжно укрепил хваталку душевую и занавеску, пока на кухне играли любимые нами металлисты, а когда вышел, мы вместе послушали «Сталинград» by Accept, ощущая единение во всём, обнимаясь и говоря о Нашем (в основном, конечно, классифицируя и критикуя общеизвестных нам левых персонажей, «поплавившихся в патриотизм», и обдумывая дальнейшие пути спасения вменяемого актива и двИжа, ставшего здесь подсудным по новым законам).
перед вечерним отбытием на поезде, она отвела меня в соседствующий с вокзалом магазин президентской фабрики «Рошен», которая исходно носила имя Карла Маркса. в качестве оформления фирменного магазина внутри имелись фото посещения свежим президентом и генеральным спонсором Евромайдана своей фабрики. накупив там шоколадных радостей (шоколад «Оленка», в том числе), сувенирную кружечку дочке и конечно «Киевский торт», я попрощался с любимой у лестницы и пошёл один дожидаться поезда, чтоб ей не терять времени (и так вместо академической работы у широкоэкранного ноутбука занималась дни напролёт только мной – а она же книгу пишет)...
милый кокер-спаниэль «американец» в этот раз осуществил таможенное вынюхивание наркотиков в нашем плацкартном вагоне, до того как поезд тронулся. это вместе со впечатлениями остальными тронуло мою на пути сюда напрягшуюся натуру, дало ей импульс окончательно проникнуться дружелюбием к киевлянам и транзитным пассажирам. смотрел в окно, пока светло было, замечал у сельских станций захоронения с красными звёздами времён ВОВ – никакой декоммунизации надгробий, конечно, всё как у нас… а потом крепко спал, добирая часы предыдущих диалогических, телесно-логических ночей. выход из Киевского вокзала, однако, теперь осуществлялся через полуподвальный этаж, с подробнейшим осмотром всего скарба прибывших.
автокасса – дело ответственное (на выходе иногда проверяют продукты по чеку), был случай, что я забыл пин-код собственной карты, звонил жене. не растерялась, напомнила, успела, пока тикали секунды операции. столь глубок был мой сон-обморок семейной жизни, видимо…
однако выходить из душного из-за подвальной вентиляции «Ашана» с весомыми пакетами – тоже приятно, потому что привычно. даже тут в иные времена года я замечал собратьев по несчастью – по возрастному этапу, какого-нибудь папу в майке «Мегадет – российский тур» (правда, её уродовал типовой триколор), например. или в рокерскую кожу туго принаряженную женщину второй молодости, проходящую попутное монастырское кладбище и оглядывающую наш встречный поток семейно-сумчатых с упрямо-субкультурным презрением, но на мне задерживающую веселеющий взгляд из-за сходства хайра с Джонни Рамоном. да, дорогая, вот такая ноша: «всю свою жизнь я сумку охранял». но впереди, вскоре – трамвайная остановка, там есть, куда поставить пакеты. а пока ждёшь «семёрку» - разглядываешь вуаль конструктивизма «салютную», высчитываешь ракурс фотографа на Кремль – скорее всего с Дома СНК, который «на набережной».
по возвращении в Москву жизнь потекла как-то резвее. во-первых, в этом же декабре меня взяли в штат «Литературной России», видимо, сочувствуя моей зачуханности – но на самый малый оклад, 15 тысяч. мне, однако, как бойцу невидимого, интернетного фронта это было приятно – «редактор отдела спецпроектов», официальная ксива и трудоустройство на фоне чёрного нала, которым я получал с 2005-го зарплату на Форумске. и приятно было сообщить новость любимой – поскольку моя жизнь теперь сблизилась с её. во-вторых, в январе, в новогодние праздничные дни мы придумали вечерами смотреть одни и те же фильмы синхронно, как будто вместе. она к этому добавляла, что хочет закутаться в меня, как в плед – объятий хочет то есть.
я оставил ей свою чёрную майку с подходящей небольшой жёлтой надписью в районе левого соска «Столичное» (пиво, видимо), которую она сделала ночною, и носила, вдыхая мой запах, так что некоторым образом я её светлые округлости ощущал, в переносном смысле. правда, как позже выяснилось, она по отбытии моём рванула к венерологу, подумав внезапно, что я был нечестен с нею и оставил ей не только майку. умная, моложе неё, врач строго успокоила, ничего не обнаружив и подсказав, что раздражение наносят её же собственные ручные касания эпителия, и ничто, кроме инополых гостей там бывать не должно…
это неожиданное признание могло бы меня насторожить как стартовое недоверие, но влюблённый после столь существенного «брачного» перерыва, конечно, такую взбалмошность не замечает, либо относит к сиюминутностям. по такой логике, я со дня отъезда должен был не отвечать – если «поматросил и бросил». однако столько дней общения могли бы составить несколько иной протрет «московского гостя». забыв этот анекдотец, мы на всех парах переписки и синхронности нашей, верифицированной телесно, неслись к марту, когда она ожидалась на очередных Ильенковских чтениях у нас. на фоне постмайданной энтропии чтения вселяли надежды на то, что жива и вменяема «голова» нашего движения - коллективный разум, точнее (который по деталькам, по категориям теперь надо собирать).  
ага, вот и моя обратная «семёрочка», почти не замёрз за девять минут. приятно тут, в первом отсеке, между первой и второй дверьми справа! продумано всё под мои сумки: сажусь, ставлю их вдоль прохладного окна (что красной рыбе и молочным продуктам полезно), и не занимаю лишнего пространства, ровно одно место. жёлто-контурный орнамент на синей обивке сидений собран из силуэтов московских зданий, даёт обобщённое ощущение дома – столицы всех республик. на пути к «Красносельской», следующей остановке, с набором скорости любые мысли обретают уверенность… 
что происходит с нами, когда мы, ища единения, его обретаем? пресловутые половинки должны формировать целое, продуктивное – дающее силы обеим личностям что-то такое ценное выдавать обществу, от чего оно будет приближаться к их идеалу (в нашем случае – идеал научно-коммунистический). мы, хоть и на дистанции, из двух столиц, но стали работать над её книгой – я сел за вычитку как корректор, что-то подсказывал (но править всерьёз не отваживался, да и она строго не подпускала к уже выстроенному содержанию). сама же подбрасывала мне идеи и цитаты в текущие статьи… печатать её книгу согласилось московское издательство URSS, отчего и надо было мне поднажать с корректурой, пока намерение не выветрилось, а ей - прибыть для физического подписания договора… так, собственно, и сошлось триедино: наше влечение, договор и чтения. 
к её визиту в марте я готовился. отправился на дачу на разведку, ведь поселить её (и себя на время чтений) планировал там. прорубая в высоком, по колено, и слегка подледенелом сверху от капели снегу дорожку к крыльцу, я рубал и разгребал лопатой ещё и беспросветно пустое, белое прошлое, буквально прокапывал путь к будущему – весело, отчаянно, боевито. с электронагревателями там жить ранней весной можно, а воду – носить из колонки в малых ёмкостях, только чтоб попить чайку с яичницей или кашу соорудить.
весь этот приезд её ответный – как сон. причём мы всё время вместе! на втором этаже дачи, греем друг друга и только так спим, имея и внешний один электронагреватель. печку я тоже протопил, на второй день стало теплее. но на втором этаже ночью - лучше и лицо под одеяло прятать, особенно тепло, если согревает встречное её дыхание. лирика настоящего, в любой температурной обстановке товарищества! и мы, конечно, вместе в электричках – на сами чтения или с них едем, с Ярославского.
чтения в этот раз проходят на станции «Марксистской», логично, но ближе к «Крестьянской заставе». любимая перипатетически общается с польским товарищем-студентом в коридоре до начала чтений, благо языки родственны – я ощущаю международный накал марксистской мысли! там-то ещё сложнее работать в русле нашей теории, чем в Украине. на самих выступлениях, слушаемых нами – то чушь, то интересно. то Ильенкова его былые коллеги или ученики коллег «дружески» обзывают диссидентом и вспоминают «преследования КГБ», то вдруг от Васыля Дмитриевича мы узнаём, как не пострадал, а выиграл здешний капитал от Евромайдана: безработные киевские метростроевцы большим коллективом работают в Москве на строительстве новых, «собянинских» веток и станций.

никогда в марте не ночевал я на даче – но вдвоём смогли! рай в холодном шалаше складывался настолько семейно, что мы с единой тревогой ожидали третьего нашего квартиранта, моего тёзку-киевянина. Дима после чтений никак не мог оторваться от магнетизма нашей столицы, с кем-то длительно, чуть не до 23 часов общался, приезжал на последней электричке (унять наши «родительские» тревоги), а потом крепко спал. и утром – снова на чтения…
дома, чтоб объяснить отлучку, я сказал, что чтения в подмосковном пансионате проходят, однако с началом рабочих дней всё же переселил любимую к гостеприимной тётушке на пару ночей отогреться. и утро до начала газетного рабочего дня мы встречали с ней в «Кофе-Хаузе» на Трубной, вновь грея друг друга взглядами, руками, а потом уже кофе. 
и в кофейне же у Киевского вокзала, на первом этаже «Европейского» я провожаю её – мы действуем как перманентный комфорт друг на друга, наша синхронизация игнорирует внешнее время, поэтому, вроде бы имея излишек часов до отправки, мы упустили бег минут – а когда я очнулся за пятнадцать минут, рванули к ближайшему выходу… но тут-то те самые законы торговых центров, точно описанные любимой – сработали против нас. мы выбежали по лабиринту витрин с противоположной вокзалу стороны, на Дорогомиловскую, и уже спринтом бежали 200-метровку к поездам. тут-то я и заметил, что запас сил у нас разный: выдыхается моя киевляночка быстро, а я как та Гурченко в финале «Вокзала для двоих», беру её на буксир, подпираю, ускоряю.
но успели! даже за восемь минут до отбытия. и тут-то принялись друг друга разглядывать, нашлась минута и на прощальный поцелуй… однако, не в ущерб устной фразе, я спешно водрузил её в вагон, чтоб синхронизация и магнетизм нас снова не сбили с толку.      
перегон от «Красносельской» до вокзалов – длиннющий, как неоклассический шкафообразный дом песочного цвета справа. этот путь, именно обратный – всегда напоминает, как впервые я вышел там, с пакетами, чтоб купить билет в Киев на Ярославском, словно запутывая следы... остановка, самая опасная с точки зрения посадки контролёров. однако в этот раз в пёстрой группе ожидающих они не наблюдаются. трамвай медленно, словно бы панорамно для пассажиров, тянется к гостинице «Ленинградской», чтоб от неё из-под лаконичного железнодорожного моста уйти направо, на Каланчёвскую.
как только в Москве зацвела в мае берёза, появилась на кромках луж её жёлтая пыльца - по разумному предложению жены я отправил её с дочкой в Черногорию, где берёзы отсутствуют. увы, эта дочкина аллергия появилась из-за глупости воспитательницы детского сада, размашисто подметавшей пыльцу вместе с пылью у выхода во дворик для прогулок и игр, пока вблизи были дети… в тех краях, куда они отправились – только хвойные в основном, берёз нет вовсе, и есть что посмотреть, так что я дал жене пачку стодолларовых купюр из форумской зарплаты, и по прибытии они действительно вздохнули спокойно. она слала мне живописные и жизнерадостные фотографии, а я с облегчённым сердцем отправился тем временем в Киев (сумма газетной и форумской зарплат вполне позволяла).
мы конечно же припали первым делом друг к другу кожно и устно, словно к источникам вдохновения, детально и внимательно восстановили логику совместимой телесности. после проверки подмосковным зябким мартом, мы разгулялись по тёплому и гостеприимному центру от площади Льва Толстого. расширившийся, удвоенный горизонт вмещал многое: полюбив друг друга, мы отринули малодушную мысль, что краснознамённые шествия нулевых как входной импринтинг марксистов и все организационные усилия коммунистов, включая создание украинской ОМ, прошли впустую, и декоммунизация здесь плюс апатия у нас – навсегда перечеркнули этот вектор. "ум хорошо, а два – лучше» - оказалась про нас пословица, после чтений мы ощутили себя Адамом и Евой, спасающими Дело… и Киев к нам потеплел, хоть всё-таки в одной оранжевой (под стать первому майдану) майке было ходить ещё прохладно, лёгкую кожанку захватил не зря. порадовали продаваемые на Крещатике у «Макдональдса» в ранге сувениров рулончики туалетной бумаги с буквами «ПТН ПНХ» (даже такие же псевдономера на машинах встречались) - оппозиционный креатив как будто сюда от нас переселился. разок застали на Майдане сбор или смотр чуть ли не американского военного оркестра, в характерных песочно-жёлтых берцах, сероватом камуфляже и летних кепи…
любимая сочла на этот раз своевременным нанести ознакомительный визит к своей маме со мной. прошли к её кварталу пешком, не очень далеко, минут двадцать перипатетики нашей неумолчной. в здешней щедрой лиственности и приятно-тёплой, сухватой окраинной пыльности идти вдвоём – завлекательно, душевно. весенний вечер долго светлел закатом, однако пришли уже в темноте, поднялись на 16-й этаж и потревожили недавно с пьянки вернувшегося младшего брата, проживающего с мамой…условились, что мама нанесёт ответный визит вскоре.
она пришла следующим вечером чинно, с шарлоткой своего изготовления, а мы откупорили белое инкермановское, моего выбора вино, так и познакомились. мама любимой – невысокая шатенка, в меру полная, в очках, интеллигенция во втором поколении (дед любимой – строитель и директор сельских школ, бабушка – учительница), родом из НИИ, но сейчас работающая бухгалтером. вскоре, днём мы втроём разгулялись над Подолом средь детских площадок, на радостях знакомства и дружбы столиц в неурочную мрачную пору.             
уезжая в этот раз, я конечно ждал любимую в Москве летней…
на Каланчёвской у них – узловая, если трамвай не свернёт на правую дугу, значит всем повезло. так и в этот раз – переводить рельсы не пришлось. и остановка, ещё одна чреватая контролёрами, проследована была нами без существенного пополнения салона. здесь «семёрка» набирает скорость, потому что следующая остановка далеко. и летят мимо справа привокзальные шалманы-шаУрмы, столовая размером с кафе, новая офисная волнистая стекляшка. бомжи подсаживаются лишь на трёх остановках тут иногда (ближайшая – последняя), и в этот раз повезло, в салоне обошлось без них…
расстояние меж столицами казалось нам мнимым: мы подготовили к печати её книгу, однако по небрежности верстальщика в итоге взят был файл не вычитанный и выправленный мною, а предыдущий. но и это не расстроило нас! главное, имя её зазвучало здесь, сопоставление осмыслений Тела разными философскими школами - пошло страницами шагать под дальнейшие взоры. любимая решила переехать, о чём советовалась со мной, предлагая как альтернативу оставить всё как есть, лишь приезжать временами, но мы вдвоём хотели, конечно, большего. я расплатился с её долгами за ЖКУ, она распрощалась с преподавательской работой в университете, где декан была готова расщедриться, чтоб сохранить кадры, аж на 100 долларов плюс к получаемым ею двум сотням, но это не могло остановить.
и вот, тёплым летним утром я встретил её на Киевском вокзале, всю в бирюзовом, с огромным новым чёрным чемоданом неважного качества, который едва не развалился по дороге домой. семья моя была в Сибири, и мы зажили как жаждали – ни единого утра не пропуская в вопросе сближения, весёло-обнажённого хождения, медовое лето – да и только. в страстных танцах среди степенной нашей мебели она обнаруживала почти гимнастические способности, пойманная мной за талию - упиралась ногами в широко расставленные стулья – главное, наша импровизация телесной совместимости была красива и счастлива!.. вскоре по блату с нашей стороны отыскалась ей и работа по специальности, социологом, и вопрос съёма жилья потихоньку решался, хотя разок мы угодили в контору риэлторов-мошенников, взявших задатка десять тысяч, а потом исчезнувших. извилистые маршруты нашей перипатетики аж за завод имени Серго Орджоникидзе нас завели, но и там, узнав, что мошенники съехали, мы не опечалились, продолжали гулять в направлении «Тульской» и отделения милиции, так в нём и не оставив заявления: счастливые не только часов не наблюдают, но и денег не считают. 
мы отправились, конечно, и на дальнюю дачу. очаровали у дружеского костерка её интеллектом и обликом всех наших соседей, бывших и действующих научных сотрудников, в своей молодости изучавших первыми лунный грунт... все в итоге были летом с близкими, жена и дочка - с тёщей, а я с любимой… днём, во время покрытия мною стены дома на втором этаже снаружи акватексом, она созерцала меня эстетически – ритмически эквилибрирующего на лестнице с кистью, когда ягодицы напряжены, а из окна звучит с кассеты то Papa Roach (Infest), то RATM (Renegades). гармония!..
к началу учебного года восьмой этаж на проспекте Мира принял мою киевлянку одной из комнат коммуналки, которую я даже плакатами юности нашей украсил – Faith No More. теперь вся моя газетная зарплата шла сюда, но остановить или усомнить нас в нашем всемерном сближении не смогло бы ничто... (теперь-то она «с ужасом» вспоминает коммуналку – но я помню её мягко меня озирающие глаза, её уютное движение по комнате в мохнатом голубом халатике, счастье – было! синхронным было, иного не дано).       
перекатываем Нижегородскую в горку, снова серая школа – при ней даже посеребрённая обсерватория имеется, сейчас хорошо видно. на этой остановке разок летом с нашим очаровательным дочерним произведением нам пришлось выскочить по дороге с дачи (так хотелось по большому, что нашёлся и газончик, кустикам полезно, и оказалось хорошо, что мои шорт всегда набиты салфетками из кафе).
летом 2015-го ещё буйствовали системные либералы, и меня через ВК выцепила Дарья Серенко, дабы я провёл в рамках её креатива пешую лекцию о семье Бриков-Маяковских. Дарья ориентировалась на недавнее зимнее моё выступление в 169-й библиотеке, по свежим следам опубликованной видеозаписи (которую дистанционно оценила и любимая). я с радостью согласился, причём разведать место действия отправился пешком от «Дмитровской», перелезая железнодорожные пути, а потом обнаруживая тишайший район пятиэтажек, укрытый зеленью, почти безлюдный и безмашинный настолько, что улицу Руставели переходишь не наблюдая движения даже вдали.
я обнаружил в Гончаровском парке современную избу-читальню, выложил там родных газет и книг, которых в редакции было в избытке (толстый том с рецензиями на книги Сенчина, в частности). место показалось сказочным, и когда мы пришли туда вместе с музой, кольцующая перипатетикой в парке часовая лекция (которую даже кто-то снимал поначалу – видимо, для отчёта) удалась вполне – ведь меня помимо десятка попутчиков, освещали её влюблённые и умные глаза. после лекции мы посидели под стильно-ржавым прямоугольным павильоном у прямоугольного пруда, поцелуйно пережидая дождик и входя в сумерки объятыми друг другом – к «Тимирязевской» шли… она привыкала к Москве, я вгуливал её в мои маршруты, вживал в пространства, где ещё недавно блуждал одиноко и безнадежно, как Маяковский в феврале проклятого тридцатого. условность семейного положения-долга, первичность идейной и чувственной близости - всё это, комунное, новое, прожитое Командором, мы осознавали на собственных судьбах после первых брачно-неудачных опытов. однако заботы моей семьи были теперь и её заботами, и киевские гостинцы дочке выбирала она – платье, чашку… а её заботы – моими, конечно.
в день города, под отдалённые салюты, прямо из «Регистралкина» на Сухаревке, где под портретиком Путина приезжие работники платят мзду, пишут адрес проживания, получают и оплачивают патент на право трудиться в Москве – мы поехали до метро «Аннино», а оттуда в «Сахарово», ещё не подозревая, что оно оттуда дальше ближней дачи, за 40 км. приехали в темноте, увидели колючую проволоку и КПП с полицаями, дальше моя любимая могла пройти только одна, по украинскому паспорту… этот её подвиг во имя нашего союза в сырой и холодеющей атмосфере Подмосковья где-то за Подольском, я ощутил. и кровь она там сдавала и прочие муки проходила, понимая, что всё у нас всерьёз и надолго. пока ждал, я наблюдал, как многофункциональный этот центр продолжают обустраивать вокруг: газуют бульдозеры, проезжают автобусы, на последний и которых нам бы успеть. однако назад мы ехали на блатноватом местном такси, чтоб быстрее… 
новый учебный год в садике (нежные мои обратные маршруты с доченькой), её социологическая работа на «Соколе», моя редакционная занятость, развоз на телеге тяжеленной стопки пачек газет в направлении «Достоевской» (в частности – немного в её сторону) – ввели нас в ритм обыденности, где только среды были гарантированно нашими с утра, но нам хватало. так мы входили в зиму – согретые изнутри взаимной тягой, тяготением, которое и воплотилось, очеловечилось как проектик уже за порогом нового 2016-го.
остановка в Безбожно-протопопОвском переулке – возле длинного дома просвещения Всероссийского общества слепых. слева от рельсов – жилой, понизу плитчатый, модерн при узком тротуаре, часто увлекавший мои мысли своей лаконичностью и асимметрией, наверняка писателям и генералам, живущим в ближайших башнях он тоже казался ярлыком «раньшего времени».
о том, что любимая беременна, я узнал ранней весной, в стиле нашего романа – не очно, словами, а из письма, которое она мне отправила тем же мэйловым путём, коим перелетали мои и её книжные тексты. письмо на том же экране, где мы начали знакомство, пробрало до костей. её железное желание не избавляться от нашего продолжения укрепило в понимании дальнейшего: не отпущу я её в Киев, где она готова сама растить дитя вдали от меня. ведь она меня любит, как и я её…
мы аккуратно переселили её в дом поближе к Каретному ряду – её и физически примагничивало ко мне теперь, и я заходил чаще – в подъезд левее нашего «Дикси». как и раньше, но в узкой комнатке на втором этаже, с мультяшными авиа-обоями хозяйкиного сынишки, мы предавались сперва нежнейшему слиянию, потом частенько я отсыпался, затем пили чай с конфетами из «Алёнки». она купила тёмно-синие тапочки, чтоб я ходил по этой старой квартире, сдаваемой хозяйкой по-комнатно – то есть по сути тоже коммунальной. тапочки были на два размера больше, что выражало её представления об мне отчасти… 
я же дома засыпал и просыпался с травмой-мыслью, что взросление исходной дочки моей я теперь буду видеть как визитёр, а не как неотступная и привычная в семье опора, что разомкнётся пусть и неполноценный наш семейный быт. «отчего так глупо устроено общество, что надо выбирать, отселять, подселять? что за ячейки-клетушки семейного типа, что мешает бесконфликтно переступать эти мнимые барьеры не в ущерб общению с детьми, отчего мы ещё не коммуна?» - смешной для взламывающих это общество понятийно окаянцев каскад вопросов не оставлял моего ума и совести…
настал момент объяснения с женой в кафе на Садово-Триумфальной, где мы по выходным традиционно бывали, вкушая американский фастфуд на торжественных тяжёлых белых тарелках – то блины, то гамбургер, то ходтог, запивая обильным и при доливе бесплатным кофе... пока наша дочка лазала по детскому лабиринту, я, с трудом сдвигая с точки слепоты и немоты свою речь, огорошил давно телесно и мировоззренчески мне чужую супругу. она сперва посоветовала снять «той» комнату, на что я ей рассказал всё дальнейшее, дошёл и до главного… 
решили, что переезд их в Сибирь будет постепенным, и только к самому концу лета, а в садике пробудет наше дитятко до августа. сводную с окрестных садов летнюю группу собрали в «генеральском» садике за школой «Светы и Васи Сталиных», у «Маяковской», так что отчасти это было и экскурсией о нашему центру. в дни проливных дождей, по колено утопая в лужах, я шёл с работы (по звонку из сада: пора!) по Кольцу пешком, сажал на велосипед свою безусловную ценность и вёз среди отражений домов и деревьев. в садике этом новом она переболела ветрянкой, поскольку жена предпочла чтоб это было в моём присутствии – потом-то меня не будет… она переживала этот не физический, а фактический разрыв, даже предлагала «наладить» – но что? всё же исчезло сразу после свадьбы, по сути. плакала, а я обнимал и утихомиривал, пока мы шли к цирку, возле которого накануне свадьбы ею, в свободном сером сарафане, пленялись восточные мужчины, и ей это нравилось...
вот и «Перекрёсток», теперь кажущийся не таким гостеприимным, ведь за ним следовал 8-й этаж и её объятья! легко через дворы при подъезде трамвая к светофору вычисляя её дом, я помню даже код от дворовой калитки, и как выносил мусор зимой, молча здороваясь со снеговиком за забором. снеговик хорошо был виден сверху, в её окно, под которым я садился в кресло для того чтобы… она села на меня, с утра, первым же делом, навёрстывая разлучное время горячительным соединением. освещённая зимним солнцем, она была всесильна и прекрасна, рыжая муза моя.
настал сентябрь, и мы готовились к роддому, но в силу правил продления её патента (который даёт право проживания), мне – уже вместо любимой – надо было то в «Сахарово» ездить (попутно правя макет «Временивспять», как музой сопровождённой ею), то по вопросу отсутствия туберкулёза (не для роддома вовсе, для галочки в «Регистралкине») кататься на «Бауманскую» с известным риском, но в медицинской маске, конечно. доктор попался понимающий – «протестировал» любимую на расстоянии, по моему телефону… срок пришёл в начале октября, причём риск недоношенности имелся, поэтому, когда я отвёз её, надеялись, что на сохранение сперва, однако роды случились той же, ближайшей ночью. громадно повезло, что этот, совмещённый с (переехавшей со Страстного бульвара по воле Собянина за Нижнюю Масловку) нашей 24-й больницей, роддом специализируется на недоношенных.
любимая вызвала меня вскоре, чтоб показать дитя. двигаясь по её этажу в сторону её палаты, наблюдая зеленоватых и заторможенных, обессиленных родами мамочек в коридоре, я думал, что плохо роженицам, и сочувствовал со всею силой… однако проследовав за нею и увидев под аппаратом, подающим нашей микродеточке кислород к малюсенькому носику (пока доформируются, как сказали врачи, лёгкие) в трубочку, прикреплённую к ней пластырем, я понял что плохо мне. что слабый пол здесь – я… рядом чуть ли не целый консилиум врачей

навис над кюветой другого дитя, и я в этот момент вознёс хвалу советской родовспомогательной, акушерской (какой она ещё у них называется?) медицине, столь развитой, столь тонко умеющей исправлять недоработки природы при родах… любимая видела, как и я позеленел, наблюдая там зачем-то прикрепленные к стенам иконки. нет, мужчин сюда не зовут в принципе не случайно – и только она решила меня запустить… 
ожидание выписки длилось неделю, я тем временем собрал вторую в своей жизни детскую кроватку, с новой системой покачивания по горизонтали, на резинках. кроватка идеально вписалась между книжными полками и салатовым икеевским диваном десятилетней выстойки. забирал я девочек моих в прохладный, с ледком под ногами хмуроватый день осени. пожилая, но опытная медсестра, видя, как благоговейно оторопели родители пред видом своего произведения, сама нарядила, сама завязала чепчик – как мне показалось, слишком сильно завязав его. но новейшее дитя не выказало недовольства. я вызвал такси, но оно всё не ехало, целых двадцать минут, поэтому поймал на улице проезжающего, и когда мы загрузились, только и прибыло ожидаемое такси, однако мы уже отбыли. минуя прежде только пешеходные для меня кварталы, мелкооптовый рынок и стадион, мы поехали напрямки к Бутырской улице, слева промелькнула и пахнула парфюмерная фабрика «Свобода». доехали за полчаса, умно свернув к Краснопролетарской по моему совету.
случайный наш спаситель-водитель пожелал семье всего наилучшего, мы высадились на Каретном и поднялись на лифте, чтобы жить вчетвером, но в новом составе. и жили замечательно, дружно – только иногда любимой надо было ездить в чёртово «Сахарово». молоко у любимой было, причём чтобы оно появилось, я покупал на пешем пути к роддому специальный пакетированный чай для лактации в аптеке на «Савёловской», однако на всякий случай купил и молоко растворимое, на всякий случай: пропажи молока или кормления без неё. случай такой был ровно разок – когда она задерживалась по дороге назад из «Сахарово», темнело, а пупсенька, доселе нежно укачиваемая мною в хождениях по квартире, начала просыпаться и требовать покушать – одной рукой кипятил и остужал воду, другой её держал… но любимая успела в последний момент прибежать, омыться и дать «намоленную», нацелованную мною ранее грудь дитятке.
всякий раз перекатывая в трамвае проспект Мира, внимательно анализирую многолюдье на остановке перед Макдональдсом. тут тоже контролёры бывают… но не в этот раз. сейчас настанут спокойные остановки, как только налево свернём: на улице Гиляровского и далее, там вообще мало входят, а контролёров не бывает тем более.
семейная по сути, не по факту (мне требовалось развестись, для чего и ездил, в частности, в Сиберию) наша жизнь текла благополучно. не исчезло у любимой той, что отключилось у предыдущей жены, мы были нежны и гармоничны, зачастую лежащее в кроватке дитя увлечённо сопело во сне, а я умудрялся покачивать свободной от ласк левой рукой её маленький деревянный домик, углубляясь в предыдущий, плотский и зовущий…
любимая вела вечерами онлайн-кружки, коими мы задумали излечить безграмотность теоретическую «двИжа», я тем временем носил произведение наше на руках по квартире (представляемый кружковцам как дающий возможность заниматься), слыша пассивно всё новые, студенческие голоса кружковцев и её мудрейшие ремарки о сохранении классового сознания пролетариата вне деградировавшего рабочего класса (революционной интеллигенцией). наше Дело шло попутно новому руслу семейности, при этом я по четыре раза в год минимум летал в Сибирь, успевая водить в новый садик старшую дочку, хлопотать с документами там: в тот самый садик попала она, по территории которого я катал её в коляске… не было противоречий и неудобств в этой моей жизни на два города: любимая всё понимала, тем более что «обслуживание» нашей дитятки в поликлинике на улице Фадеева напрямую зависело от скорости развода (разок за плановые осмотры я выложил 10 тысяч), в котором первая жена всячески способствовала: гражданский иск рассматривался по месту её жительства, поэтому я и был нужен там больше, чем здесь, где вовсю был папой второго издания... долгие зимние колясочные прогулки в «Эрмитаже» на время ведения любимой кружков, согреться в ходе которых можно было мне лишь кофием из ларька, вошли в распорядок недели.
мы потихоньку перевалили в 2017-й, в котором я в издательстве «Наука» на Смоленской, к 100-летию Апрельских тезисов и Великого Октября, весной заполучил тираж «Временивспять», третьего по счёту романа своего, дописанного в этом романе с умною музой моей. тираж заполнил всё багажное отделение такси-минивана, аж задние сиденья пришлось пригнуть, это была наша с нею совместная победа. в качестве анонсов выхода романа мы публиковали на её сайте Spinoza.in фрагменты главы «Август зеркального года»…
следом за вывеской «Халяль» на Гиляровского – необязательная остановка перед длинным панельным зданием, которое вопреки хрущобному стилю – административное. часто здесь тоже влезают бомжи, но околоцерковного происхождения: подкармливают их тут, и едут они часто дальше меня, салона не озонируя… очень крутой возле горкома КПРФ в доме МЧС тут поворот направо, а потом - всё время вниз.
«сколь раз увижу – столь раз поцелую», так перефразировал я реплику Бумбараша из одноимённого фильма, описывая нашу семейную «нерасписанную» жизнь. однако, получив зимою сибирский развод, мы поспешили летом расписаться – был это трогательный в своей скромности пролетарский праздник, в рамках малой ячейки.
в июле, вооружившись коляской, уже сидячей, с дочкою, вырядившись немного торжественно (в густо-вишнёвого цвета рубахе под белым пиджаком я, в зелёном обтягивающем бархатистом, идущем её рыжинЕ, платье она), мы поехали всё той же улицей Фадеева к Тверским-Ямским, во дворик районного ЗАГСа, где нас в присутствии дочки и моей мамы, наконец, расписали, по случаю чего на обратном пути над нами пролился венчальный дождик. любимая так хлопотала над коляской, что я буквально потёк – цветом моей несовершенной советской рубахи. но от белого костюма отстирать вишнёвые потёки удалось. дома ждал скромный фуршет по случаю запоздалого бракосочетания и долгий июльский заоконный свет, делающий очи любимой ещё светлее и аквамариновее...
я успевал кататься и в Сибирь, иногда плацкартом, где так хорошо писались новые песни – а возрождение Рок-коммуны новыми и старыми силами тем временем становилось в повестку дня, отсюда и вдохновение. моя группа из мифа «боевых нулевых» новь обретала плоть и голос – редко, едва ли не раз в год, но мы выступали, и теперь старались выступления учащать. «Банды Махоркина» вместе с «Эшелоном» или только «Банды», как в нынешнем мае. дважды «Одесский реквием» провели – как партия и как рок-коммуна.
в сентябре планировалось выступление «Эшелона» аж в Сочи, на фестивале молодёжи и студентов, коим (новым платьем короля – антиимпериализмом) хотела порадовать силовигарха №1 наша огосударствляющаяся старо-левая политотА в лице Митиной и Батова, однако бог (ФСО) миловал. зато туда же, в Абхазию и Адлер мы из холодающей московской хмари отправились почти всей редакцией «ЛР» в октябре, ещё в тепле, благо свой домик в Гаграх, с постоянно там живущей мамой, был у зама главного редактора, у Жени. в день прибытия мы купались в неостывшем волнующемся море на территории опустевшего санатория, даже загорали на пустом каменистом пляже, а потом вечером у прудика с фонтаном степенно пили «Лыхны» и «Радеду», на сто рублей тут дешевле Москвы стоящие, свежего розлива… 
в апреле 2018-го мы на пятницу и выходные рванули в Минск, имея строгий повод: как иностранке, любимой требовалось время от времени выезжать из РФ, отмечаться на таможне. я забил место в гостинице, мы взяли с собой нашу зеленоглазую любознательную деточку, сели на Белорусском вокзале в купе, а поутру, ещё не рассветшему, высадились  в Белоруссии. поначалу, едва мы оказались у троллейбусной остановки напротив современного стеклянного блеска вокзала, казалось всё мрачноватым, - утренние насупленные граждане способствовали. но им же благодаря, наблюдая будничность их спокойного движения на работу на фоне теплящихся вокруг вокзала в сталинских стенах окон, мы ощутили в этом всём братский, понятный уют. вскоре начало светать, а мы пешочком катились с коляской, в которой досыпала беспокойный сон в поезде дочка – позитивно нас поразила ближайшая к площади тишина… по некоему подобию бульвара мы докатились до бюста Дзержинского и двинулись направо, ощущая дежавю московской улицы Горького и Крещатика одновременно.
в местном макдональдсе позавтракали, обнаружив платёжеспособность моей карты, причём любимая покормила грудью и проснувшуюся дочку, покуда я укрывал их курткой от посторонних глаз. в этом, только отцам понятном, акте нежности и счастья, был наш способ влиться в минское утро… мы заселились в уютную советскую (даже по запаху стен и полов) гостиницу, хаотично и познавательно попутешествовали по центру, облазали втроём четыре музея, начав с избы первого съезда РСДРП, поужинали разок в местной ресторации фирменным картофелем с сыром – низкие цены везде воодушевляли… весна тут наступила раньше, она одарила нас солнечным утром и ветерком с капелью на следующий же день. да и сами прохожие, минчане радовали открытыми лицами, оптимизмом и дружелюбием – всё же меньшее давление капиталистических норм здесь во всём и во всех ощущалось. жена, пока я развлекал дочку, даже успела пообщаться в центрально-подземном торговом центре с местным марксистским кружком, проповедующим беспартийность.
Минск стал пространством нашей свободы и нашей гармонично-тройственной, уже вполне ощутимой семейственности. три дня показались неделей – не последнюю роль сыграла архитектура, новые, но при этом как будто знакомые, просто иначе расставленные, «кубики» - пространства-абзацы знакомого городского квартального повествования… на радостях я, правда, постоянно пил там кофе, и по прибытии в Москву (мы проспали побудку, пришлось аврально скоро собираться, пока поезд не ушёл в депо) ранним утром – сразу на работу, в редакцию - схлопотал фантомную боль в зубах, происходящую от выросшего давления. но посоветовался с врачом по телефону, принял таблетки, на утро улеглось.
для меня это была прощальная гастроль: менее года спустя редпоездки в Сочи истеричный главред, в июне 2018-го, дал Жене сигнал сообщить мне об увольнении. звонок прозвучал в момент загрузки мною в багажник такси-универсала отпечатанного можайской типографией тиража очередной книги издательства «Литературная Россия», близ «Площади Ильича» и улицы Школьной (и надо было тираж привезти в редакцию: изящное вышло прощание). как раз недавно общими усилиями отметили 60-летие газеты, можно и «облегчиться». зато, при той жалкой зарплатке в 23 тысячи, которую даже с «президентской» (по гранту) надбавкой платил мне главред – воистину появившееся летом время стоило куда дороже. так-то работали до августа – теперь же свобода! и любимая одобрила это увольнение: нервные клетки стоили куда дороже, оставляемые в редакции.
по такому же, как в 2017-м, но даже большему теплу мы рванули в сентябре 18-го втроём микросемьёй нашей в Киев, к новой тёще, конечно, жаждущей общения с внучкой. в пути, когда у таможенников украинских встал вопрос, кто я любимой, она безапелляционно ответила: «чоловик, мий».погода стояла воистину летняя, даже знойная, хотелось неистово гулять, благо коляска складная была при нас. мы в первые же дни покатались по Подолу, покушали в «Пузате хате» тамошей, сели на речной трамвайчик, поплыли к мосту Патона, возле которого дитя наше увидело и узнало по имени стальную Родину-мать со щитом и гербом СССР на нём (впрочем, о гербе ведали лишь мы с мамой).
имея с собой ноутбук, я работал как новостник и колумнист Форумска без сбоев, три рабочих дня недели плюс выходные, 5 из семи. зато зарабатываемые так доллары здесь как нельзя лучше обменивались и позволяли накупать в «Сiльпо» вкуснейший сыр и всякое прочее. вот уж в продуктах и их качестве Киев всегда опережал Москву! сводила любимая меня и на местный воскресный рынок, где мы накупили свежайшего мяса частников на неделю вперёд… однако радость прибытия нашего как будто влекла и события: обнаружившийся родственник со стороны давно скончавшегося отца любимой, многоюродный дядя, пришёл, расцеловал нас, покрыл стол яствами, и воистину советское, по темам и песням застолье зазвучало на 16-м этаже над просторами уже застраиваемого бывшего колхоза «Виноградарь»…          
разгон трамвая вниз, вдоль новой, кафедральной мечети, всегда хочется сопроводить голосом Окуджавы из начала «Покровских Ворот»: «Живописцы, окуните ваши кисти…» только та серенькая мечеть, что на фоне «Олимпийского» выделяется лишь полумесяцем в фильме, теперь отодвинута на задворки новым грандиозным строением с серебристо выплетенными сурами на высоченных окнах. открывал в оцепленном  опустошённом аж до Самотёки и нашей редакции Мещанском районе в 2016-м эту мечеть Путин - на фоне террора бушующих в Сирии игиловцев приручая, приучая мусульман к нынешней «государственности», коей религия никакая не враг, если не против престола. и кто, как не мы с любимой расшифровывали всё это лукавство правящего класса, ведя упорную просветительскую и публицистическую линию на научный атеизм?