Биография - читать далее
Окончил школу с углублённым изучением математики (1972), а затем — экономический факультет Воронежского инженерно-строительного института (1977). В течение 15 лет работал в проектных и научно-исследовательских организациях, а в 1993 году поступил на государственную службу в администрацию Воронежской области. Повышал квалификацию в Российской академии государственной службы при Президенте РФ. В 2009 году вышел в отставку в чине советника государственной гражданской службы РФ 1 класса.
Член Союза российских писателей и Российского авторского общества. Он один из основоположников поэтического клуба «Лик» и сооснователь литературно-художественного альманаха «Ямская слобода». В 1995 году вместе с Александром Кушнером, Олегом Чухонцевым и Игорем Шкляревским руководил семинаром поэзии на 1-м Всероссийском совещании молодых литераторов в Ярославле. В 2013 году участвовал во встрече ведущих писателей страны с Президентом РФ.
Автор 18 книг стихотворений и афоризмов. Среди них: «По мере судьбы», «Угар», «Ипостась», «На позднем параде», «Похвала трезвости», «На голос любви отзывается эхо», «Даже во сне», «Избранная лирика» и «По следу Орфея» (последняя вышла в 2025 году).
Стихи публиковались в российских альманахах и периодике, а также в поэтических антологиях и журналах Австралии, Англии, Беларуси, Бельгии, Германии, Греции, Израиля, Казахстана, Канады, Молдовы, Новой Зеландии, Румынии, США, Украины. Они переводились на английский, испанский, румынский, сербский и украинский языки.
Награды и премии:
Творчество поэта отмечено множеством наград, среди которых:
Победитель Международного Чеховского конкурса и дипломант Международной гильдии писателей (Германия, 2010).
Лауреат литературных премий «Кольцовский край» и имени Н. Лескова (Россия).
Специальная премия Союза российских писателей «За сохранение традиций русской поэзии» в рамках Международной Волошинской премии (2013).
Международная Лермонтовская премия (2014).
Первая премия Международного литературного конкурса «Созвездие духовности» (2018).
Лауреат международного литературного фестиваля «Русский Гофман» (2019).
Национальная литературная премия «Золотое перо Руси» в номинации «Моя малая Родина» (2021).
Международная литературная премия Союза писателей Северной Америки имени Марка Твена (2021).
Диплом лауреата Германского Международного литературного конкурса «Лучшая книга года» за сборник «Раз и навсегда» (2022).
Дипломант Всероссийской поэтической премии им. А. Ахматовой (2023).
Лауреат премии газеты «Литературные известия» за 2025 год.
Член Союза российских писателей и Российского авторского общества. Он один из основоположников поэтического клуба «Лик» и сооснователь литературно-художественного альманаха «Ямская слобода». В 1995 году вместе с Александром Кушнером, Олегом Чухонцевым и Игорем Шкляревским руководил семинаром поэзии на 1-м Всероссийском совещании молодых литераторов в Ярославле. В 2013 году участвовал во встрече ведущих писателей страны с Президентом РФ.
Автор 18 книг стихотворений и афоризмов. Среди них: «По мере судьбы», «Угар», «Ипостась», «На позднем параде», «Похвала трезвости», «На голос любви отзывается эхо», «Даже во сне», «Избранная лирика» и «По следу Орфея» (последняя вышла в 2025 году).
Стихи публиковались в российских альманахах и периодике, а также в поэтических антологиях и журналах Австралии, Англии, Беларуси, Бельгии, Германии, Греции, Израиля, Казахстана, Канады, Молдовы, Новой Зеландии, Румынии, США, Украины. Они переводились на английский, испанский, румынский, сербский и украинский языки.
Награды и премии:
Творчество поэта отмечено множеством наград, среди которых:
Победитель Международного Чеховского конкурса и дипломант Международной гильдии писателей (Германия, 2010).
Лауреат литературных премий «Кольцовский край» и имени Н. Лескова (Россия).
Специальная премия Союза российских писателей «За сохранение традиций русской поэзии» в рамках Международной Волошинской премии (2013).
Международная Лермонтовская премия (2014).
Первая премия Международного литературного конкурса «Созвездие духовности» (2018).
Лауреат международного литературного фестиваля «Русский Гофман» (2019).
Национальная литературная премия «Золотое перо Руси» в номинации «Моя малая Родина» (2021).
Международная литературная премия Союза писателей Северной Америки имени Марка Твена (2021).
Диплом лауреата Германского Международного литературного конкурса «Лучшая книга года» за сборник «Раз и навсегда» (2022).
Дипломант Всероссийской поэтической премии им. А. Ахматовой (2023).
Лауреат премии газеты «Литературные известия» за 2025 год.
В.М.НЕРВИН - Произведения ⤵️
КЛАССИКА
КЛАССИКА
1
Российская провинция в классическом синдроме:
Сегодня ей столичные дела не по плечу,
хотя на каждой паперти
и в каждом гастрономе -
герои Достоевского.
Про Гоголя молчу.
Хотя бы за Тургенева не худо разобраться:
по недоразумению, который век подряд,
тургеневские барышни
стыдливо матерятся,
Инсаровы спиваются,
Базаровы хандрят.
2
Я читаю Льва Толстого,
«Ревизора» и «Му-Му»
и настолько верю в Слово,
что не верю никому.
Русская литература –
это мера естества.
Или –
камера обскура
и немного Божества.
БАБОЧКА
Вселенной абсолютно всё равно,
кому летать по небу в ореоле,
а чья душа загнется поневоле,
как бабочка,
влетевшая в окно.
Казалось бы, живое существо –
но, походя, кончается веселье
и бабочки домашнее похмелье
в природе
не меняет ничего.
Она топорщит слабые крыла,
предполагая выглядеть прилично,
а на нее взирает безразлично
Вселенная
из каждого угла.
* * *
Судьба ведет неторопливо
по свету белому, пока
дорога не придет к обрыву,
под ним – великая река.
Пока темнеет понемногу
и расползается туман,
забудь обратную дорогу –
река впадает в океан.
Она увиливать не вправе,
но человеку невдомек,
зачем на дальней переправе
уже мерцает огонек…
ДОРОЖНОЕ
Район почти неузнаваем:
куда-то едем, не спеша,
и с аппетитом выпиваем,
поскольку водка хороша.
Предполагаю, что в итоге,
всего надежней и верней
жить ощущением дороги
среди танцующих огней.
- Душа! –
сойдя с хорошей трассы,
живи и Бога не гневи,
пока не кончатся запасы
бензина, водки,
и любви.
* * *
В Петровском парке ночь наполовину:
по светлой стороне земного шара
еще летает, выгибая спину,
космическая музыка из бара.
На темной стороне моей планеты –
тяжелая десница самодержца,
забытая мелодия для флейты
и что-то сволочное возле сердца.
У каждого своя головоломка,
поэтому сижу при лунном свете.
А заполночь подходит незнакомка –
немного никакая,
но в берете.
* * *
В этом городе областном
даже воздух уже не тот…
Липа старая под окном
от усталости не цветет.
Мы состарились вместе с ней –
устаканились, отцвели.
Но в один из осенних дней -
на оставшиеся рубли -
я возьму проездной билет
в тот июнь, где, дыша тобой,
осыпается липов цвет
по-над городом и судьбой…
НЕДОЛГАЯ ЛЮБОВЬ
Волна нахлынула,
потом отхлынула –
остались камешки на берегу,
любовь недолгая была, да сгинула,
но позабыть о ней я не могу.
Гуляет по небу шальная молния
и отражается в речной воде,
ушла вдоль берега любовь недолгая
и не встречается уже нигде.
Моя недолгая любовь не сбудется –
она развеется, как на ветру,
но отражение в реке заблудится
и не забудется,
когда умру.
НОЧНЫЕ ПИСЬМА
Как человеку не сойти с ума
от собственной печали и отваги? –
в такую ночь – рассудочная тьма
и пляшущие буквы на бумаге.
Молчит кровать, уснувшая в углу,
застеленная нехотя и наспех,
а женщина, присевшая к столу,
кому-то снова пишет, курам на смех
Как долго ей по жизни вековать,
не помечая адрес на конверте;
считая, что скрипучая кровать
не создана для страсти или смерти?
* * *
…и понял вдруг, что я умру:
сегодня, завтра – суть не в этом –
уйду из мира на миру
и стану тенью или светом.
Тепло родного очага
и боль мою забуду вскоре,
как забывает берега
река, впадающая в море…
* * *
Я жил сомнительно и слепо –
дороги побоку вели,
но молния упала с неба,
а тишина – из-под земли.
Я понял это напоследок
и видел молнию во сне,
когда потомок мой и предок
еще не умерли во мне.
Выходит, есть на свете сила,
помимо кровного родства,
которая провозгласила
свои наследные права.
В ОЖИДАНИИ ЧУДА
По ночам,
когда Синяя птица
принимает обличье совы,
и копытами в сердце стучится
лошадь Всадника без головы,
я лежу
в ожидании чуда,
но, покуда планета во мгле,-
громыхает пустая посуда
и летает жена на метле.
ОДИНОКИЙ ВЕЛОСИПЕДИСТ
Заповеди осени заучены,
над водой кружится желтый лист.
Уезжает вдоль речной излучины
одинокий велосипедист.
У него глаза невероятные,
словно под колесами легли
все мои тропинки листопадные,
все дороги поперек земли.
Для чего рулить вокруг да около
в дальние случайные края
велосипедисту одинокому,
за которым Родина моя?..
* * *
Посреди великого простора,
вспоминая дальнее родство,
кто меня окликнул? –
кроме Бога,
не было на свете никого.
Только ветры буйные летали
в этом историческом раю,
только звезды на горизонтали
рисовали Родину мою.
Много дров по жизни наломаю,
но – через пространства и года –
всё, что я сегодня понимаю,
было надиктовано тогда.
КЛАССИКА
1
Российская провинция в классическом синдроме:
Сегодня ей столичные дела не по плечу,
хотя на каждой паперти
и в каждом гастрономе -
герои Достоевского.
Про Гоголя молчу.
Хотя бы за Тургенева не худо разобраться:
по недоразумению, который век подряд,
тургеневские барышни
стыдливо матерятся,
Инсаровы спиваются,
Базаровы хандрят.
2
Я читаю Льва Толстого,
«Ревизора» и «Му-Му»
и настолько верю в Слово,
что не верю никому.
Русская литература –
это мера естества.
Или –
камера обскура
и немного Божества.
БАБОЧКА
Вселенной абсолютно всё равно,
кому летать по небу в ореоле,
а чья душа загнется поневоле,
как бабочка,
влетевшая в окно.
Казалось бы, живое существо –
но, походя, кончается веселье
и бабочки домашнее похмелье
в природе
не меняет ничего.
Она топорщит слабые крыла,
предполагая выглядеть прилично,
а на нее взирает безразлично
Вселенная
из каждого угла.
* * *
Судьба ведет неторопливо
по свету белому, пока
дорога не придет к обрыву,
под ним – великая река.
Пока темнеет понемногу
и расползается туман,
забудь обратную дорогу –
река впадает в океан.
Она увиливать не вправе,
но человеку невдомек,
зачем на дальней переправе
уже мерцает огонек…
ДОРОЖНОЕ
Район почти неузнаваем:
куда-то едем, не спеша,
и с аппетитом выпиваем,
поскольку водка хороша.
Предполагаю, что в итоге,
всего надежней и верней
жить ощущением дороги
среди танцующих огней.
- Душа! –
сойдя с хорошей трассы,
живи и Бога не гневи,
пока не кончатся запасы
бензина, водки,
и любви.
* * *
В Петровском парке ночь наполовину:
по светлой стороне земного шара
еще летает, выгибая спину,
космическая музыка из бара.
На темной стороне моей планеты –
тяжелая десница самодержца,
забытая мелодия для флейты
и что-то сволочное возле сердца.
У каждого своя головоломка,
поэтому сижу при лунном свете.
А заполночь подходит незнакомка –
немного никакая,
но в берете.
* * *
В этом городе областном
даже воздух уже не тот…
Липа старая под окном
от усталости не цветет.
Мы состарились вместе с ней –
устаканились, отцвели.
Но в один из осенних дней -
на оставшиеся рубли -
я возьму проездной билет
в тот июнь, где, дыша тобой,
осыпается липов цвет
по-над городом и судьбой…
НЕДОЛГАЯ ЛЮБОВЬ
Волна нахлынула,
потом отхлынула –
остались камешки на берегу,
любовь недолгая была, да сгинула,
но позабыть о ней я не могу.
Гуляет по небу шальная молния
и отражается в речной воде,
ушла вдоль берега любовь недолгая
и не встречается уже нигде.
Моя недолгая любовь не сбудется –
она развеется, как на ветру,
но отражение в реке заблудится
и не забудется,
когда умру.
НОЧНЫЕ ПИСЬМА
Как человеку не сойти с ума
от собственной печали и отваги? –
в такую ночь – рассудочная тьма
и пляшущие буквы на бумаге.
Молчит кровать, уснувшая в углу,
застеленная нехотя и наспех,
а женщина, присевшая к столу,
кому-то снова пишет, курам на смех
Как долго ей по жизни вековать,
не помечая адрес на конверте;
считая, что скрипучая кровать
не создана для страсти или смерти?
* * *
…и понял вдруг, что я умру:
сегодня, завтра – суть не в этом –
уйду из мира на миру
и стану тенью или светом.
Тепло родного очага
и боль мою забуду вскоре,
как забывает берега
река, впадающая в море…
* * *
Я жил сомнительно и слепо –
дороги побоку вели,
но молния упала с неба,
а тишина – из-под земли.
Я понял это напоследок
и видел молнию во сне,
когда потомок мой и предок
еще не умерли во мне.
Выходит, есть на свете сила,
помимо кровного родства,
которая провозгласила
свои наследные права.
В ОЖИДАНИИ ЧУДА
По ночам,
когда Синяя птица
принимает обличье совы,
и копытами в сердце стучится
лошадь Всадника без головы,
я лежу
в ожидании чуда,
но, покуда планета во мгле,-
громыхает пустая посуда
и летает жена на метле.
ОДИНОКИЙ ВЕЛОСИПЕДИСТ
Заповеди осени заучены,
над водой кружится желтый лист.
Уезжает вдоль речной излучины
одинокий велосипедист.
У него глаза невероятные,
словно под колесами легли
все мои тропинки листопадные,
все дороги поперек земли.
Для чего рулить вокруг да около
в дальние случайные края
велосипедисту одинокому,
за которым Родина моя?..
* * *
Посреди великого простора,
вспоминая дальнее родство,
кто меня окликнул? –
кроме Бога,
не было на свете никого.
Только ветры буйные летали
в этом историческом раю,
только звезды на горизонтали
рисовали Родину мою.
Много дров по жизни наломаю,
но – через пространства и года –
всё, что я сегодня понимаю,
было надиктовано тогда.
Биография - читать далее
Окончила Литературный институт им. А. М. Горького, поэтический семинар Э. Балашова. Публиковалась в журналах: «Юность», «Литературная учёба», «Наша молодёжь», «Молодая гвардия», «Берега», «Новая Немига литературная» (Беларусь), «Дон», «Литературная газета» и др.
Лауреат Международной литературной премии им. Сергея Есенина (2017), литературной премии «Парад литератур» (2019), литературного конкурса «Прекрасен наш союз» (Челябинское отделение Союза писателей России) (2021). Дипломант XIV МФСЛ «Золотой Витязь» (2023, 2025). Победитель (1-я премия) XII Международного литературного тютчевского конкурса «Мыслящий тростник» (2024). Диплом финалиста Международной литературной премии «Форпост» памяти поэта Сергея Короткова (2024).
Книга «Стояние над небесами» получила диплом лауреата Германского Межд. Лит. конкурса русс-х авторов «ЛУЧШАЯ КНИГА ГОДА» 2026.
Автор восьми поэтических сборников: «Кругосветная листва» (2003), «О себе как о вечности» (2006), «В белых платьях облака» (2008), «Другие времена» (2012), «Тёплые ливни» (2023), «Мои светотени» (2023), «Стояние над небесами» (2025), «Божьи оттиски» (2026).
Лауреат Международной литературной премии им. Сергея Есенина (2017), литературной премии «Парад литератур» (2019), литературного конкурса «Прекрасен наш союз» (Челябинское отделение Союза писателей России) (2021). Дипломант XIV МФСЛ «Золотой Витязь» (2023, 2025). Победитель (1-я премия) XII Международного литературного тютчевского конкурса «Мыслящий тростник» (2024). Диплом финалиста Международной литературной премии «Форпост» памяти поэта Сергея Короткова (2024).
Книга «Стояние над небесами» получила диплом лауреата Германского Межд. Лит. конкурса русс-х авторов «ЛУЧШАЯ КНИГА ГОДА» 2026.
Автор восьми поэтических сборников: «Кругосветная листва» (2003), «О себе как о вечности» (2006), «В белых платьях облака» (2008), «Другие времена» (2012), «Тёплые ливни» (2023), «Мои светотени» (2023), «Стояние над небесами» (2025), «Божьи оттиски» (2026).
Л.В.БАНЦЕРОВА - Произведения ⤵️
СОГРАЖДАНИН
Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини…
Иосиф Бродский
В этом доме чужом сохрани мою тень,
сбереги мою тень до весны, так – мне легче.
Под ногой вновь упругая звякнет ступень,
а над домом безвестный воробушек певчий…
В этих комнатах пусть разрывается речь,
не моя – словно отзвуки памяти стылой.
Мне на дно беспокойной реки не залечь,
не войти, не назваться повторно Людмилой…
Пусть ведомые тени отслужат свой срок,
как сороки псалтирь у развилки дорожной.
Захрустит тополей золотой позвонок,
и настанут минуты лихого безбожья…
Удержи мою тень – и не знаю, зачем
этих слов – в них вовсю залегло просторечье.
Я ещё надоем всем своим житием,
всем своим прорастаньем животным, овечьим…
Сбереги на закате нехитрую снедь:
и убожество в ней, и скупое рыданье…
Эта тень – ей крылами и горлом гореть,
и по улицам узким и длинным цыганить…
Сохрани и меня, и деревьев холсты
в этом хладном дому, в этом мареве тошном.
И звучи, и звучи до грудной хрипоты,
мой незримый, галдящий святитель-художник.
В этом доме не ты и не я в должниках,
просто тень стольких лет так чарующе гробит
мою жизнь, мою скорбь – всё на этих руках,
всё застыло в природной тягучей утробе…
Эту тень – вычитанье моё сохрани,
эту разницу вспомни у древних провидцев,
мой Небесный верительный Сограждани́н,
что по венам небесным твоим растворится…
* * *
Так и смотрела бы в озябшее окно
на зимний двор прямоугольный,
на этот дух земной и вольный –
он мне знаком давным-давно.
Он весь страдающий и воющий во мне
то переливами дождей, то качкой неба,
блокадной коркой вымерзшего хлеба,
бомбёжкой на случившейся войне.
В знакомом растворяясь говоре селян,
так и смотрела бы, растила мысли,
несла б своё стоическое коромысло,
всё больше напрягая пересохшую гортань…
Так и распахивалась улицами дней,
домами сельскими с причудой,
когда-то проклинавшими Иуду,
в чужом роду намешанных кровей…
Смотрела бы, как подворовывает землю снег
размашистым своим тесненьем,
премудрым древним говореньем,
что словно вспоминается скупой Гобсек…
Так и смотрела бы в темнеющую даль:
на толкотню конкистадоров зимней бури,
чеканно выверенных на гравюре –
не вытравить, зима, твою эмаль…
Сестре Елене
Вот выйдет первый снег… к тоске,
тогда спасительно и порыдаю.
Бежит девчонка вдалеке…
никак её не угадаю.
Уходит в проклятущий снег,
следов не оставляя,
покинув сирый свой ночлег,
такая молодая.
Спешит среди подраненных дерев –
никто её не остановит.
Лишь вьюга клянчит нараспев,
бросаясь в ноги…
Бежит девчонка, милая душа,
всё дальше от меня, всё дальше,
до смертного чужого этажа,
не обернулась даже…
Пронзает снег её пульсирующий стан,
прощальных птиц её не выверяя.
Один лишь миг – и улица пуста –
глядит бездушными дверями…
Вот и ушла в господню даль,
меня на целый век покинув.
…Ноябрь бойко нажимает на педаль,
на плечи небо опрокинув…
* * *
Заглядываю, будто в стёклышко времени – в детской руке:
встают картины прошлого и настоящего.
Летит вневременной ветер, идёт по долинам памяти:
к закрытым окошкам, к перекрытой калитке.
Словно заглядываю в зашторенный рай
отгоревшего городка,
где улицы съедают всё моё время,
нехитрый мой запал…
У каждого – болью отзвонит и отохает окрестность.
И каждая травинка будет нам жизнью –
ведь Боженька так, наверное, хочет.
Ведь жизнь на клочке бумаги не заканчивается.
Ещё достанутся мне ветряные мельницы
и мой огарок счастья …
Ну что же я тебе такого сделала, что плачу,
и постоянно вижу во снах огни Буэнос-Айреса,
залатанные души горожан, таверны времени,
полоску тени сгорбленных людей?
Не этот ли день настал для оттепели,
для созвездий врановых, здешних птиц,
для окурка прошлого и для…
Потечёт невидимая нить к словам твоим и мыслям.
Я та плоть от плоти твоей – взаимосвязь энергий наших.
Что скажешь мне, поделишься ли хлебом,
встретишься мне на улицах, окликнешь ли меня?
… Всю ночь напролёт читаю Хорхе Луиса Борхеса…
Дерево у моего окна, дерево у окна…
Роберт Фрост
Может, меня унесёт далеко в облака́
дерево это, которое вижу за о́кнами.
Форточку настежь – в ночной высоте мотылька
шепчет мне дерево ветхими листьями мокрыми.
Ветрено… Верую в каждый шажок бытия,
словно календула терпкая в вазе проснулась.
В доме, где слышится всеми молитва моя,
тени от дерева – будто девчачья сутулость,
бродит по дому, где я прижилась – экстраверт.
Дерево там, за окном – это сгусток спасений.
Время распахано, падает вниз от клеве́т,
будем ли живы с тобою под утро осеннее?
Берег, твой берег – земля, над тобой валуны.
Нежность твоя – от листвы, ну куда в эту слякоть?
Вечером виться в пространстве отвесной стены
будет вьюнок полевой, по корням твоим плакать.
Чувствую всплески твоих земляных плавников,
вижу в окне – твоё сердце скворечней заштопано,
будто я тоже в земле, где-то рядом закопана.
- Нет, обошлось… Не дождётесь моих холодов…
Стонешь у дома и смотришь в мою черноту –
о́кон зияющих – внутреннюю эмиграцию…
Мне не понять, не назначить тебе высоту –
ветер уводит тебя на последнюю станцию…
* * *
Ночную темноту люблю, пугливый перелесок –
я к ним одним стремлюсь – они у краешка земли.
Старинные, забытые дома, похожие на фрески,
мой провожают мерный ход, лампадок фитили.
Мне кажется, я знаю эту горестную местность,
мужчину, женщину в дожде, дорогу напрямки.
Вливаюсь в эту улицу, как в тихую безвестность –
вне времени, вне гравитации и вне строки.
Ко всем теня́м прислушиваюсь – к их взрывным минутам.
Ещё натерпимся, находимся с поводырём.
И смотрит сад на яблони свои и ветер ртутный…
К нам холода пришли, давай немедленно сойдём!
На миг сойдём, иль в темноту, не рассказав о главном:
о скорой гибели листвы и потайной травы.
Теперь не за горами, скоро снег придёт державный
от дерева до дерева – к гнездовьям восковым.
Мне кажется, я здесь была, входила в эти двери.
Срывала с пе́тель грусть в садах, просилась на ночлег
на тот порог живых ветвей, где всем дано по вере.
И слушала: вгрызалась тьма в осенний первый снег…
А там, у Бога на крыльце, пятиконечные подвески.
Отрезки времени ловлю – приток венозных рек.
Я темноту люблю и в отдаленье – перелески,
а там рукой подать до скрипа ангельских телег…
Хожу в дожде, знакомлюсь с этой длинной ночью.
Подсаживаюсь на скамейку к тихим фонарям.
Когда-нибудь в ночи и я увязну в эту почву,
когда-нибудь и я уйду на откуп к снегирям…
АВГУСТ
Ещё ты вспоминаешь жаркий день…
Павел Васильев
Ещё я вспоминаю тихий день:
малину спелую в горсти и вишню,
и как ложится на дорогу тень,
по ней когда-то проходил Всевышний…
Мой август… Далеко до холодов,
до странных, проливных дождей заезжих.
– Ещё ведь будет лето – будь готов,
до петухов горластых, белоснежных…
Ещё отсветит день до холодов,
до зáморозков, до пустынной крыши.
И до весёлых баб, и вечных вдов.
Мой август, мой мальчонка рыжий…
Ещё летит в заоблачную высь
твой свет,
звенящий над печной трубою.
И яблоки по саду разбрелись,
и лист не пролетит над головою…
Мне от тебя не надо ничего,
лишь быть с тобой на полуслове, рядом…
Ты для меня вечерним очагом
блеснёшь вдали, травой степной, нарядной…
Ещё я вспоминаю этот день:
зажатый, жаркий воздух в полудрёме,
и тихость наших дальних деревень,
и запах терпкий от дубовых брёвен…
Мне б рядом быть. Не надо позолот.
Легко пройду – наискосок – проулком…
И пахнет яблоком и сливой. Вот
и падают плоды на землю гулко…
ДЕРЕВЬЯ
Весной деревья ходят по земле,
по сквознякам болезным, льющимся дорогам.
Они, наверно, поцелованные Богом,
растут в небесье-птичьем – медленном крыле.
Когда падут, когда сраженье призовёт
ветвями тонкими вонзиться в мирозданье,
всех вас почувствую, услышу по рыданьям –
из всей глуши, из всех губительных пустот.
Изранены весной, срывайте бересту,
бегите в лес, сквозь полынью – без промедлений.
Не ждите добрых слов, сумбурных говорений,
войдите корнем, веткою в земную пустоту…
А там, за этим полчищем теней –
такая тишина, такое узнаванье
лесных негромких душ уврачеванье –
дрожит, мелькает свод небесных пустырей.
Ко мне всё ближе вы – к подворью, облакам.
Летите, милые, листвою обрастая.
Какая сила вам дарована, какая
скупая почва Фроста – длинная строка.
Нахлынет жизнь – зелёной почкою дохнёт,
разверзнется во мгле, ворвётся в сновиденья,
предохранив меня от скорого паденья,
от слова мёртвого до идиллических высот…
* * *
Говори со мною, Боже, говори
утомлённым голосом предзимья.
Глянь, полощутся в тумане фонари,
холодеют эти дни невыносимо…
Говори со мной, заблудшим мотыльком
в ветреном ненужном ожиданье.
Смерть, война – они придут потом,
и рождение потом, и состраданье…
Переулок мой исхоженный затих –
по шагам меня, по лёгкости узнает.
Говори со мной! И в днях мирских
что прибудет, что доковыляет?..
Расплескалась где-то юность по дворам…
Может, пригожусь в чужой окраине.
Прирасту к деревьям тонким, облакам.
Я давно твоею раной ранена…
Говори со мною, Боже, говори
лунным светом, днями окаянными.
Песнь моя – дороги, пустыри,
песнь моя – до дрожи покаянная…
Говори со мной, не мешкай в ноябре,
словно окнами небесными, субботними…
Жизнь мою пока ещё не о́тняли.
Вот и снег пошёл… тире, тире, тире…
* * *
Среди каких земных ветров найдёшь меня,
среди каких неведомых плесканий –
святых пророчеств, детских заиканий,
найдёшь и вынесешь из млечного хламья…
Такая лёгкая тростинка, Боже мой, –
во мне и многоточие, и запятая.
Нетленная откуда высота такая
в холодном зимнем дне, блуждающим с сумой…
А мне туда – в трамвае звонком оттрястись,
туда, где боль Ван Гога, Боттичелли –
измерить душу золотым сечением,
а дальше – в подворотню мячиком катись…
И прорастёт ли этот снег – рукой подать –
весь в остракизме, весь в немой огласке.
Оставлены в снегу соседские салазки
и чья-то школьная в полосочку тетрадь…
Когда во всём преодолею свой каприз,
когда дыханье улиц постучится
ко мне… Я буду, Господи, твоей частицей,
как птица, опустившаяся на карниз.
И будет длинен день – он принесёт покой –
картезианский штрих в своём обличье
и мудрое жизнеустройство птичье –
моей ещё незавершившейся строкой…
* * *
А я сегодня слышу, снег опять пошёл –
и так неистово, неимоверно, гибло.
Вот так, наверное, в раю бывает хорошо
до сотворенья мира – нервного изгиба.
Иду легко по саду. Брошенный теперь –
за всю мою неверность и злословье.
Я приоткрою тишину, открою дверь
в назначенное кем-то мне зимовье…
А снег идёт. Он кажется вовсю живым –
таким иным, без причитаний и уловок.
И только, может, мой надмерный мирный дым
спасёт меня от скудных, мёртвых зарисовок.
Шагнуть в просвет и встретиться живьём
с продрогшею травой, которая под снегом.
И тяготы не различать – окна проём –
на этой частоте остаться человеком…
Сейчас со мною только снег… Мой долгий день –
штрихом в гравюре Дюрера теперь отмечен.
И мнится, сне́жится прицеленной картечью
пространство сельское застывших деревень…
Здесь время холодов течёт, и мне не приподнять,
не осознать доверчивость того, кто умер,
кто, в предрассветном сотрясаясь трюме,
уже не смог весны дождаться и понять…
Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини…
Иосиф Бродский
В этом доме чужом сохрани мою тень,
сбереги мою тень до весны, так – мне легче.
Под ногой вновь упругая звякнет ступень,
а над домом безвестный воробушек певчий…
В этих комнатах пусть разрывается речь,
не моя – словно отзвуки памяти стылой.
Мне на дно беспокойной реки не залечь,
не войти, не назваться повторно Людмилой…
Пусть ведомые тени отслужат свой срок,
как сороки псалтирь у развилки дорожной.
Захрустит тополей золотой позвонок,
и настанут минуты лихого безбожья…
Удержи мою тень – и не знаю, зачем
этих слов – в них вовсю залегло просторечье.
Я ещё надоем всем своим житием,
всем своим прорастаньем животным, овечьим…
Сбереги на закате нехитрую снедь:
и убожество в ней, и скупое рыданье…
Эта тень – ей крылами и горлом гореть,
и по улицам узким и длинным цыганить…
Сохрани и меня, и деревьев холсты
в этом хладном дому, в этом мареве тошном.
И звучи, и звучи до грудной хрипоты,
мой незримый, галдящий святитель-художник.
В этом доме не ты и не я в должниках,
просто тень стольких лет так чарующе гробит
мою жизнь, мою скорбь – всё на этих руках,
всё застыло в природной тягучей утробе…
Эту тень – вычитанье моё сохрани,
эту разницу вспомни у древних провидцев,
мой Небесный верительный Сограждани́н,
что по венам небесным твоим растворится…
* * *
Так и смотрела бы в озябшее окно
на зимний двор прямоугольный,
на этот дух земной и вольный –
он мне знаком давным-давно.
Он весь страдающий и воющий во мне
то переливами дождей, то качкой неба,
блокадной коркой вымерзшего хлеба,
бомбёжкой на случившейся войне.
В знакомом растворяясь говоре селян,
так и смотрела бы, растила мысли,
несла б своё стоическое коромысло,
всё больше напрягая пересохшую гортань…
Так и распахивалась улицами дней,
домами сельскими с причудой,
когда-то проклинавшими Иуду,
в чужом роду намешанных кровей…
Смотрела бы, как подворовывает землю снег
размашистым своим тесненьем,
премудрым древним говореньем,
что словно вспоминается скупой Гобсек…
Так и смотрела бы в темнеющую даль:
на толкотню конкистадоров зимней бури,
чеканно выверенных на гравюре –
не вытравить, зима, твою эмаль…
Сестре Елене
Вот выйдет первый снег… к тоске,
тогда спасительно и порыдаю.
Бежит девчонка вдалеке…
никак её не угадаю.
Уходит в проклятущий снег,
следов не оставляя,
покинув сирый свой ночлег,
такая молодая.
Спешит среди подраненных дерев –
никто её не остановит.
Лишь вьюга клянчит нараспев,
бросаясь в ноги…
Бежит девчонка, милая душа,
всё дальше от меня, всё дальше,
до смертного чужого этажа,
не обернулась даже…
Пронзает снег её пульсирующий стан,
прощальных птиц её не выверяя.
Один лишь миг – и улица пуста –
глядит бездушными дверями…
Вот и ушла в господню даль,
меня на целый век покинув.
…Ноябрь бойко нажимает на педаль,
на плечи небо опрокинув…
* * *
Заглядываю, будто в стёклышко времени – в детской руке:
встают картины прошлого и настоящего.
Летит вневременной ветер, идёт по долинам памяти:
к закрытым окошкам, к перекрытой калитке.
Словно заглядываю в зашторенный рай
отгоревшего городка,
где улицы съедают всё моё время,
нехитрый мой запал…
У каждого – болью отзвонит и отохает окрестность.
И каждая травинка будет нам жизнью –
ведь Боженька так, наверное, хочет.
Ведь жизнь на клочке бумаги не заканчивается.
Ещё достанутся мне ветряные мельницы
и мой огарок счастья …
Ну что же я тебе такого сделала, что плачу,
и постоянно вижу во снах огни Буэнос-Айреса,
залатанные души горожан, таверны времени,
полоску тени сгорбленных людей?
Не этот ли день настал для оттепели,
для созвездий врановых, здешних птиц,
для окурка прошлого и для…
Потечёт невидимая нить к словам твоим и мыслям.
Я та плоть от плоти твоей – взаимосвязь энергий наших.
Что скажешь мне, поделишься ли хлебом,
встретишься мне на улицах, окликнешь ли меня?
… Всю ночь напролёт читаю Хорхе Луиса Борхеса…
Дерево у моего окна, дерево у окна…
Роберт Фрост
Может, меня унесёт далеко в облака́
дерево это, которое вижу за о́кнами.
Форточку настежь – в ночной высоте мотылька
шепчет мне дерево ветхими листьями мокрыми.
Ветрено… Верую в каждый шажок бытия,
словно календула терпкая в вазе проснулась.
В доме, где слышится всеми молитва моя,
тени от дерева – будто девчачья сутулость,
бродит по дому, где я прижилась – экстраверт.
Дерево там, за окном – это сгусток спасений.
Время распахано, падает вниз от клеве́т,
будем ли живы с тобою под утро осеннее?
Берег, твой берег – земля, над тобой валуны.
Нежность твоя – от листвы, ну куда в эту слякоть?
Вечером виться в пространстве отвесной стены
будет вьюнок полевой, по корням твоим плакать.
Чувствую всплески твоих земляных плавников,
вижу в окне – твоё сердце скворечней заштопано,
будто я тоже в земле, где-то рядом закопана.
- Нет, обошлось… Не дождётесь моих холодов…
Стонешь у дома и смотришь в мою черноту –
о́кон зияющих – внутреннюю эмиграцию…
Мне не понять, не назначить тебе высоту –
ветер уводит тебя на последнюю станцию…
* * *
Ночную темноту люблю, пугливый перелесок –
я к ним одним стремлюсь – они у краешка земли.
Старинные, забытые дома, похожие на фрески,
мой провожают мерный ход, лампадок фитили.
Мне кажется, я знаю эту горестную местность,
мужчину, женщину в дожде, дорогу напрямки.
Вливаюсь в эту улицу, как в тихую безвестность –
вне времени, вне гравитации и вне строки.
Ко всем теня́м прислушиваюсь – к их взрывным минутам.
Ещё натерпимся, находимся с поводырём.
И смотрит сад на яблони свои и ветер ртутный…
К нам холода пришли, давай немедленно сойдём!
На миг сойдём, иль в темноту, не рассказав о главном:
о скорой гибели листвы и потайной травы.
Теперь не за горами, скоро снег придёт державный
от дерева до дерева – к гнездовьям восковым.
Мне кажется, я здесь была, входила в эти двери.
Срывала с пе́тель грусть в садах, просилась на ночлег
на тот порог живых ветвей, где всем дано по вере.
И слушала: вгрызалась тьма в осенний первый снег…
А там, у Бога на крыльце, пятиконечные подвески.
Отрезки времени ловлю – приток венозных рек.
Я темноту люблю и в отдаленье – перелески,
а там рукой подать до скрипа ангельских телег…
Хожу в дожде, знакомлюсь с этой длинной ночью.
Подсаживаюсь на скамейку к тихим фонарям.
Когда-нибудь в ночи и я увязну в эту почву,
когда-нибудь и я уйду на откуп к снегирям…
АВГУСТ
Ещё ты вспоминаешь жаркий день…
Павел Васильев
Ещё я вспоминаю тихий день:
малину спелую в горсти и вишню,
и как ложится на дорогу тень,
по ней когда-то проходил Всевышний…
Мой август… Далеко до холодов,
до странных, проливных дождей заезжих.
– Ещё ведь будет лето – будь готов,
до петухов горластых, белоснежных…
Ещё отсветит день до холодов,
до зáморозков, до пустынной крыши.
И до весёлых баб, и вечных вдов.
Мой август, мой мальчонка рыжий…
Ещё летит в заоблачную высь
твой свет,
звенящий над печной трубою.
И яблоки по саду разбрелись,
и лист не пролетит над головою…
Мне от тебя не надо ничего,
лишь быть с тобой на полуслове, рядом…
Ты для меня вечерним очагом
блеснёшь вдали, травой степной, нарядной…
Ещё я вспоминаю этот день:
зажатый, жаркий воздух в полудрёме,
и тихость наших дальних деревень,
и запах терпкий от дубовых брёвен…
Мне б рядом быть. Не надо позолот.
Легко пройду – наискосок – проулком…
И пахнет яблоком и сливой. Вот
и падают плоды на землю гулко…
ДЕРЕВЬЯ
Весной деревья ходят по земле,
по сквознякам болезным, льющимся дорогам.
Они, наверно, поцелованные Богом,
растут в небесье-птичьем – медленном крыле.
Когда падут, когда сраженье призовёт
ветвями тонкими вонзиться в мирозданье,
всех вас почувствую, услышу по рыданьям –
из всей глуши, из всех губительных пустот.
Изранены весной, срывайте бересту,
бегите в лес, сквозь полынью – без промедлений.
Не ждите добрых слов, сумбурных говорений,
войдите корнем, веткою в земную пустоту…
А там, за этим полчищем теней –
такая тишина, такое узнаванье
лесных негромких душ уврачеванье –
дрожит, мелькает свод небесных пустырей.
Ко мне всё ближе вы – к подворью, облакам.
Летите, милые, листвою обрастая.
Какая сила вам дарована, какая
скупая почва Фроста – длинная строка.
Нахлынет жизнь – зелёной почкою дохнёт,
разверзнется во мгле, ворвётся в сновиденья,
предохранив меня от скорого паденья,
от слова мёртвого до идиллических высот…
* * *
Говори со мною, Боже, говори
утомлённым голосом предзимья.
Глянь, полощутся в тумане фонари,
холодеют эти дни невыносимо…
Говори со мной, заблудшим мотыльком
в ветреном ненужном ожиданье.
Смерть, война – они придут потом,
и рождение потом, и состраданье…
Переулок мой исхоженный затих –
по шагам меня, по лёгкости узнает.
Говори со мной! И в днях мирских
что прибудет, что доковыляет?..
Расплескалась где-то юность по дворам…
Может, пригожусь в чужой окраине.
Прирасту к деревьям тонким, облакам.
Я давно твоею раной ранена…
Говори со мною, Боже, говори
лунным светом, днями окаянными.
Песнь моя – дороги, пустыри,
песнь моя – до дрожи покаянная…
Говори со мной, не мешкай в ноябре,
словно окнами небесными, субботними…
Жизнь мою пока ещё не о́тняли.
Вот и снег пошёл… тире, тире, тире…
* * *
Среди каких земных ветров найдёшь меня,
среди каких неведомых плесканий –
святых пророчеств, детских заиканий,
найдёшь и вынесешь из млечного хламья…
Такая лёгкая тростинка, Боже мой, –
во мне и многоточие, и запятая.
Нетленная откуда высота такая
в холодном зимнем дне, блуждающим с сумой…
А мне туда – в трамвае звонком оттрястись,
туда, где боль Ван Гога, Боттичелли –
измерить душу золотым сечением,
а дальше – в подворотню мячиком катись…
И прорастёт ли этот снег – рукой подать –
весь в остракизме, весь в немой огласке.
Оставлены в снегу соседские салазки
и чья-то школьная в полосочку тетрадь…
Когда во всём преодолею свой каприз,
когда дыханье улиц постучится
ко мне… Я буду, Господи, твоей частицей,
как птица, опустившаяся на карниз.
И будет длинен день – он принесёт покой –
картезианский штрих в своём обличье
и мудрое жизнеустройство птичье –
моей ещё незавершившейся строкой…
* * *
А я сегодня слышу, снег опять пошёл –
и так неистово, неимоверно, гибло.
Вот так, наверное, в раю бывает хорошо
до сотворенья мира – нервного изгиба.
Иду легко по саду. Брошенный теперь –
за всю мою неверность и злословье.
Я приоткрою тишину, открою дверь
в назначенное кем-то мне зимовье…
А снег идёт. Он кажется вовсю живым –
таким иным, без причитаний и уловок.
И только, может, мой надмерный мирный дым
спасёт меня от скудных, мёртвых зарисовок.
Шагнуть в просвет и встретиться живьём
с продрогшею травой, которая под снегом.
И тяготы не различать – окна проём –
на этой частоте остаться человеком…
Сейчас со мною только снег… Мой долгий день –
штрихом в гравюре Дюрера теперь отмечен.
И мнится, сне́жится прицеленной картечью
пространство сельское застывших деревень…
Здесь время холодов течёт, и мне не приподнять,
не осознать доверчивость того, кто умер,
кто, в предрассветном сотрясаясь трюме,
уже не смог весны дождаться и понять…
Биография - читать далее
Учился в УГГУ (Уральском Государственном Горном Университете) по специальности «Технология геологической разведки». В 2016 году награждён дипломом от Министерства культуры Свердловской области «За активное и плодотворное участие в возрождении традиций отечественной словесности». Победитель регионального конкурса «О Родине от мала до велика» 2023. Награждён дипломом за 1 место «За лучшую поэтическую подборку» на Всероссийском форуме молодых писателей» в г. Челябинске 2025. Победитель конкурса СМЛ «Большой творец в маленьком городе» 2025.
Авторские работы на конкурсной основе публиковались в московском издательстве «Новое слово» и волгоградском издательстве «Перископ-Волга». Номинант на книгу по итогам Всероссийского литературного форума «Химки» 2025.
Публиковался в периодических альманахах и журналах: «Созвучие», «Воскресенье», «Марафон», «День и Ночь», «Линии», «Голос эпохи», «Топос», «Серебряная Елань», «Дегуста», «Противоречие», «45-я параллель», «Царицын», «Фонарь», «Эпифания», «Чёрный чай», «Зёрна», «Вечерние огни», «Двуречье». Печатался в новоуральских газетах «Нейва» и «Наша городская газета», в газете «Зелёный абажур» (Богданович), «Литературная Россия» (Москва), «Литературная газета» (Москва).
Авторские работы на конкурсной основе публиковались в московском издательстве «Новое слово» и волгоградском издательстве «Перископ-Волга». Номинант на книгу по итогам Всероссийского литературного форума «Химки» 2025.
Публиковался в периодических альманахах и журналах: «Созвучие», «Воскресенье», «Марафон», «День и Ночь», «Линии», «Голос эпохи», «Топос», «Серебряная Елань», «Дегуста», «Противоречие», «45-я параллель», «Царицын», «Фонарь», «Эпифания», «Чёрный чай», «Зёрна», «Вечерние огни», «Двуречье». Печатался в новоуральских газетах «Нейва» и «Наша городская газета», в газете «Зелёный абажур» (Богданович), «Литературная Россия» (Москва), «Литературная газета» (Москва).
А.С.БАЖЕНОВ - Произведения ⤵️
Птичьими глазами
На ветках – деловитые грачи
На сказочных похожи персонажей:
Сполоснуты во мраке их плащи,
Пропитаны лоснящеюся сажей.
Урал, водохранилище – места,
Невспаханные зубьями прогресса…
Опять иду слоняться в никуда
Опушками оттаявшего леса.
Я остаюсь, Россия, не один
С поросшими черёмухой садами:
Друзья, что не дожили до седин,
Поблёскивают птичьими глазами.
***
Крылом страничным тронем вышину,
Где в клочья рвётся войлок тучи белой.
Не нужно слов. Обнимем тишину
И вспомним то, о чем душа болела:
Скрипела вагонетка. Вдалеке
Холмы на глади озера стояли
С резными теремами... Налегке
Мы шли пешком в те сказочные дали.
Закончилось сказанье прежних лет,
Но хорошо опять увидеть эти
На прошлое бросающие свет
Покои, в кои вхожи только дети…
По большому счёту
Пустая жизнь равняется нулю,
А ноль подобен смерти. На петлю
Толкает он –
Мой сон…
В нём не имеют места чудеса,
Темнеют за решёткой небеса
И тяжек вдох,
Мой Бог…
Да, по большому счёту, я – никто,
Инкогнито, играющий в лото,
Но в целом тот,
Кто ждёт…
Тоннеля, света, вечной тишины,
Луча, что губит сумерки вины…
Иду и жду
В бреду…
Я – буква цветы клюквы, суховей,
Я – стук сердечный в клетке из костей,
Строка (река)
Про облака…
Я человек, исчезнувший почти,
И потому хочу сказать: «Прости
За каждый миг,
Старик…».
Город
Этот город таким ещё не был,
Или, может, печали печать
На него наложила та небыль,
Что не может во мне замолчать?
Этот город бесплодных исканий
Прорастает в меня, как пучок
Планировок облупленных зданий,
Микросхем паутинных дорог.
В лабиринте коробок-хрущёвок
Или в друзе квартальных громад
Я из бархата крыльев огневок
Вышиваю на облако взгляд.
Где-то, в бледной эмали заката,
На которой писал Мандельштам,
Что оправдывать счастье не надо,
Я свои очертанья отдам.
Где-то там, за пределом границы,
Где не водится горя и бед,
Я увижу родимые лица,
Утекая в последний рассвет.
***
В душе дыра
Размером в этот город,
Где я нашёл тебя и потерял.
Пришла пора,
И стал яснее повод
Отдать тебе всё то, что я украл:
Возможно, день
Со вкусом лёгких денег,
А может быть, иллюзию высот,
Где нашу тень
Сметает солнца веник,
Являя тьмы египетской излёт.
Я знаю, да,
Что выйду из подъезда,
Нырну во мрак злопамятных дворов,
Но никогда
Я не найду там места
Для честных слов, покинувших свой кров.
И побежит
Одна слеза, другая,
Покуда я так многого не смог,
Насквозь прошит
Струною, дорогая,
Которая дрожит — коснулся Бог…
***
Какое там великолепье,
Когда б не хлопнул крышкой гроб
Над жизнью, вышедшей в бесхлебье
Одной из выпавших ей троп…
Когда ползу пустым трамваем
До нужных мне координат,
На части речи разрываем
И закольцован в циферблат…
Когда охота вон из поля
Чужого зренья убежав,
В юдоли вырваться — на волю,
На ветер бросив старый шарф…
Охота скинуть все скорлупы,
Доспехи из «Железных снов»,
Системы кровеносной трубы
С души, зажатой в формах слов.
Охота спать, сказав: «Не к спеху
Мне в рот ржавеющих ворот
Идти куда-то, веря эху
Тревог, растущих из невзгод…»
Охота выпасть в пасть пространства,
Что смотрит сверху, с высоты,
В то неземное постоянство,
С которым мы уже на «ты».
***
Не найду архимедов рычаг
И терпенье моё, как пузырь,
Разорвётся на тысячи «как»
Гулким эхом в безлюдную ширь.
Встану, как буриданов осел,
Перед выбором: быть или нет
Соловьиную песнею сёл
Или шумом столичных сует.
Чуешь? Пахнет грозой небосвод —
Это я всё прощаюсь с мечтой,
Что в горящую избу войдёт
И лошадку напоит водой.
Это годы скрипучую дверь
Отворяют во мне и идут
Вереницей тяжёлых потерь
В леденящее слово «забудь».
***
Здравствуй, седая даль:
Избы да мелколесье,
Добрая грусть-печаль
И тишины поместье.
Образ деревни прост
Хоть на какой картине:
Блещут барханы звёзд
У Рождества в корзине.
Родинка, роды, род,
Родина — дело в корне
Слов из родных пород
Снов из долины горней…
Всё остальное — фон –
Шалости света, тени.
Как для владык — амвон,
Так для поэтов — сени…
В стужу сплошную вхож,
Я приближаюсь к чуду:
Звёздный зажгли чертёж
Те, кого помнить буду...
Так и стою, чудак,
В светлой ночи по горло —
Той, что совиный зрак
Вплоть до луны протёрла.
***
Круглые сутки оконный квадрат —
Нет, не Малевич в нём тьму рисовал,
И символично-мультяшный закат
В нем не Ван Гог по лучам собирал.
В нём — всё, что было, и он весь – во мне,
Хоть не глотатель я сущих пустот.
Голая правда в разлитой луне —
Та, что в вине — мне тетрадь пролистнёт.
Глобуса шар голубой крутану,
Скрип его слыша — наречье осин.
Время, довольно! Признал я вину!
— Поздно, мой друг, ты остался один.
***
Тепло, что исходит из сердца,
Оформлю в стихи — не в устав,
Как пламя в кирпич, чтоб согреться
Могли мы у печки, устав.
Сойду я с ума неманерно
По лестнице, по винтовой,
Ритмической, а не карьерной,
Строфической — не бытовой…
Я выпью до дна, до глазного,
Всевышним назначенный срок
У пламени сердца печного,
Скреплённого кладками строк.
Сила речи
Грамоты, медали — карьеристам,
А поэту — ангелов язык,
Строчек на снегу страницы чистом
И полётов по вселенным книг…
Речь поэта не впадает в русло
Глянцевых течений — ни в одно:
Крепнет, словно знахарское сусло,
Зреет, словно доброе вино…
Той же силой превращает кокон
В «Глаз павлиний» книжного червя,
И горит в дому в одном из окон
Лампочка, ночную тень кривя…
***
Строка устала от скитанья,
Наверняка слегка пока,
И я замедлил созерцанье
На вас, ладейки, облака…
Куда плывёте? К изголовью
Того, кто скинул цепи все,
Оставил и ярмо воловье,
И спешку белки в колесе…
Он улыбнулся, ставши ветром,
Вернулся на круги своя,
Что мерят не квадратным метром —
Длинною песни воробья.
И ни пера ему, ни пуха —
Молчать в шуршании листвы
И, как земля, быть полным слуха,
В покое, полном синевы.
***
Светились в ряд фонарные огни
В пушистых безднах снежного тумана.
Мой херувим, слезу не урони —
Я говорил — по мне ведь плакать рано…
Не верил я в ловушки порч и проч.
Но вдруг душа отклеилась от тела…
Я слишком долго вглядывался в ночь,
Пока она в меня не посмотрела.
***
Через меня пройдя навылет,
Твой взгляд простёрся вопреки
Всему тому, что время выльет
В огонь, где гибнут мотыльки.
Опали пылью бархатистой
Крапивница и Махаон
В глазницах полночи землистой,
Как подобает испокон…
Так я, почти дыша на ладан,
Внезапно пойманный в прищур,
Тобой прочитан и угадан
До слез, горячих чересчур.
На ветках – деловитые грачи
На сказочных похожи персонажей:
Сполоснуты во мраке их плащи,
Пропитаны лоснящеюся сажей.
Урал, водохранилище – места,
Невспаханные зубьями прогресса…
Опять иду слоняться в никуда
Опушками оттаявшего леса.
Я остаюсь, Россия, не один
С поросшими черёмухой садами:
Друзья, что не дожили до седин,
Поблёскивают птичьими глазами.
***
Крылом страничным тронем вышину,
Где в клочья рвётся войлок тучи белой.
Не нужно слов. Обнимем тишину
И вспомним то, о чем душа болела:
Скрипела вагонетка. Вдалеке
Холмы на глади озера стояли
С резными теремами... Налегке
Мы шли пешком в те сказочные дали.
Закончилось сказанье прежних лет,
Но хорошо опять увидеть эти
На прошлое бросающие свет
Покои, в кои вхожи только дети…
По большому счёту
Пустая жизнь равняется нулю,
А ноль подобен смерти. На петлю
Толкает он –
Мой сон…
В нём не имеют места чудеса,
Темнеют за решёткой небеса
И тяжек вдох,
Мой Бог…
Да, по большому счёту, я – никто,
Инкогнито, играющий в лото,
Но в целом тот,
Кто ждёт…
Тоннеля, света, вечной тишины,
Луча, что губит сумерки вины…
Иду и жду
В бреду…
Я – буква цветы клюквы, суховей,
Я – стук сердечный в клетке из костей,
Строка (река)
Про облака…
Я человек, исчезнувший почти,
И потому хочу сказать: «Прости
За каждый миг,
Старик…».
Город
Этот город таким ещё не был,
Или, может, печали печать
На него наложила та небыль,
Что не может во мне замолчать?
Этот город бесплодных исканий
Прорастает в меня, как пучок
Планировок облупленных зданий,
Микросхем паутинных дорог.
В лабиринте коробок-хрущёвок
Или в друзе квартальных громад
Я из бархата крыльев огневок
Вышиваю на облако взгляд.
Где-то, в бледной эмали заката,
На которой писал Мандельштам,
Что оправдывать счастье не надо,
Я свои очертанья отдам.
Где-то там, за пределом границы,
Где не водится горя и бед,
Я увижу родимые лица,
Утекая в последний рассвет.
***
В душе дыра
Размером в этот город,
Где я нашёл тебя и потерял.
Пришла пора,
И стал яснее повод
Отдать тебе всё то, что я украл:
Возможно, день
Со вкусом лёгких денег,
А может быть, иллюзию высот,
Где нашу тень
Сметает солнца веник,
Являя тьмы египетской излёт.
Я знаю, да,
Что выйду из подъезда,
Нырну во мрак злопамятных дворов,
Но никогда
Я не найду там места
Для честных слов, покинувших свой кров.
И побежит
Одна слеза, другая,
Покуда я так многого не смог,
Насквозь прошит
Струною, дорогая,
Которая дрожит — коснулся Бог…
***
Какое там великолепье,
Когда б не хлопнул крышкой гроб
Над жизнью, вышедшей в бесхлебье
Одной из выпавших ей троп…
Когда ползу пустым трамваем
До нужных мне координат,
На части речи разрываем
И закольцован в циферблат…
Когда охота вон из поля
Чужого зренья убежав,
В юдоли вырваться — на волю,
На ветер бросив старый шарф…
Охота скинуть все скорлупы,
Доспехи из «Железных снов»,
Системы кровеносной трубы
С души, зажатой в формах слов.
Охота спать, сказав: «Не к спеху
Мне в рот ржавеющих ворот
Идти куда-то, веря эху
Тревог, растущих из невзгод…»
Охота выпасть в пасть пространства,
Что смотрит сверху, с высоты,
В то неземное постоянство,
С которым мы уже на «ты».
***
Не найду архимедов рычаг
И терпенье моё, как пузырь,
Разорвётся на тысячи «как»
Гулким эхом в безлюдную ширь.
Встану, как буриданов осел,
Перед выбором: быть или нет
Соловьиную песнею сёл
Или шумом столичных сует.
Чуешь? Пахнет грозой небосвод —
Это я всё прощаюсь с мечтой,
Что в горящую избу войдёт
И лошадку напоит водой.
Это годы скрипучую дверь
Отворяют во мне и идут
Вереницей тяжёлых потерь
В леденящее слово «забудь».
***
Здравствуй, седая даль:
Избы да мелколесье,
Добрая грусть-печаль
И тишины поместье.
Образ деревни прост
Хоть на какой картине:
Блещут барханы звёзд
У Рождества в корзине.
Родинка, роды, род,
Родина — дело в корне
Слов из родных пород
Снов из долины горней…
Всё остальное — фон –
Шалости света, тени.
Как для владык — амвон,
Так для поэтов — сени…
В стужу сплошную вхож,
Я приближаюсь к чуду:
Звёздный зажгли чертёж
Те, кого помнить буду...
Так и стою, чудак,
В светлой ночи по горло —
Той, что совиный зрак
Вплоть до луны протёрла.
***
Круглые сутки оконный квадрат —
Нет, не Малевич в нём тьму рисовал,
И символично-мультяшный закат
В нем не Ван Гог по лучам собирал.
В нём — всё, что было, и он весь – во мне,
Хоть не глотатель я сущих пустот.
Голая правда в разлитой луне —
Та, что в вине — мне тетрадь пролистнёт.
Глобуса шар голубой крутану,
Скрип его слыша — наречье осин.
Время, довольно! Признал я вину!
— Поздно, мой друг, ты остался один.
***
Тепло, что исходит из сердца,
Оформлю в стихи — не в устав,
Как пламя в кирпич, чтоб согреться
Могли мы у печки, устав.
Сойду я с ума неманерно
По лестнице, по винтовой,
Ритмической, а не карьерной,
Строфической — не бытовой…
Я выпью до дна, до глазного,
Всевышним назначенный срок
У пламени сердца печного,
Скреплённого кладками строк.
Сила речи
Грамоты, медали — карьеристам,
А поэту — ангелов язык,
Строчек на снегу страницы чистом
И полётов по вселенным книг…
Речь поэта не впадает в русло
Глянцевых течений — ни в одно:
Крепнет, словно знахарское сусло,
Зреет, словно доброе вино…
Той же силой превращает кокон
В «Глаз павлиний» книжного червя,
И горит в дому в одном из окон
Лампочка, ночную тень кривя…
***
Строка устала от скитанья,
Наверняка слегка пока,
И я замедлил созерцанье
На вас, ладейки, облака…
Куда плывёте? К изголовью
Того, кто скинул цепи все,
Оставил и ярмо воловье,
И спешку белки в колесе…
Он улыбнулся, ставши ветром,
Вернулся на круги своя,
Что мерят не квадратным метром —
Длинною песни воробья.
И ни пера ему, ни пуха —
Молчать в шуршании листвы
И, как земля, быть полным слуха,
В покое, полном синевы.
***
Светились в ряд фонарные огни
В пушистых безднах снежного тумана.
Мой херувим, слезу не урони —
Я говорил — по мне ведь плакать рано…
Не верил я в ловушки порч и проч.
Но вдруг душа отклеилась от тела…
Я слишком долго вглядывался в ночь,
Пока она в меня не посмотрела.
***
Через меня пройдя навылет,
Твой взгляд простёрся вопреки
Всему тому, что время выльет
В огонь, где гибнут мотыльки.
Опали пылью бархатистой
Крапивница и Махаон
В глазницах полночи землистой,
Как подобает испокон…
Так я, почти дыша на ладан,
Внезапно пойманный в прищур,
Тобой прочитан и угадан
До слез, горячих чересчур.
Биография - читать далее
Публикации:
Печаталась в литературно-художественных журналах «Бельские просторы», «Берега», «День и ночь», «Дон», «Краснодар литературный», «Молодая гвардия», «Нижний Новгород», «Новая Немига литературная», «Образ», «Приокские Зори», «Родная Кубань», «Ротонда», «Северо-Муйские огни», «Тверской литературный альманах», «Четверговая соль». Автор девяти книг.
Награды и премии:
Победитель Всероссийского ежегодного литературного конкурса «Герои Великой Победы» (2024). Победитель 18-го Всероссийского конкурса патриотической поэзии имени А.Т. Твардовского (2024). Победитель Всероссийского творческого конкурса имени Мэри Рид (2024). Победитель ХI фестиваля-конкурса поэзии «Муза Новороссии» (2024). Лауреат литературной премией имени «Молодой гвардии» (2025). Гран-при V ежегодной международной литературной премии «Человек слова» (2025). Гран-при литературной премии «Литературный код» (2025). Живёт в городе Юнокоммунаровск (ДНР, Россия).
Печаталась в литературно-художественных журналах «Бельские просторы», «Берега», «День и ночь», «Дон», «Краснодар литературный», «Молодая гвардия», «Нижний Новгород», «Новая Немига литературная», «Образ», «Приокские Зори», «Родная Кубань», «Ротонда», «Северо-Муйские огни», «Тверской литературный альманах», «Четверговая соль». Автор девяти книг.
Награды и премии:
Победитель Всероссийского ежегодного литературного конкурса «Герои Великой Победы» (2024). Победитель 18-го Всероссийского конкурса патриотической поэзии имени А.Т. Твардовского (2024). Победитель Всероссийского творческого конкурса имени Мэри Рид (2024). Победитель ХI фестиваля-конкурса поэзии «Муза Новороссии» (2024). Лауреат литературной премией имени «Молодой гвардии» (2025). Гран-при V ежегодной международной литературной премии «Человек слова» (2025). Гран-при литературной премии «Литературный код» (2025). Живёт в городе Юнокоммунаровск (ДНР, Россия).
К.В.ДЕНИСЕНКО - Произведения ⤵️
До … как знать
Мне страшно принять, что сильнее не тот, кто не сдался в плен,
а тот, кого взяли живым умирать за таких, как мы,
за славную Родину, за бородинский батон на моём столе,
за россыпи звёзд, что над спинами спящих в обнимку крыш,
за мирное небо, что солнечным соком картинно стекает вниз
поить мою душу надеждой на встречу, ни на авось…
Пусть смутное время непойманным вором уносит и сон, и жизнь,
приснись мне в гражданской рубашке под тенью родных берёз,
чьи платья — льняные холсты, на которых мазками чернеет боль,
а в косы вплетён недопетый ветрами мотив любви.
Я знаю, когда умирают моря, то на дне остаётся соль.
Когда умирают мечты, то чего тут греха таить,
не пахнет началом весны ни туманный февраль, ни промозглый март.
Я знаю, дороги назад замела пустота и снег,
что там, где кончается синее небо, идёт не на жизнь война,
ты только вернись, отведи от себя, словно порчу, смерть.
Я жду тебя дома, на маленькой кухне, и в детской, и днём, и в ночь.
Я жду, как ждала самолёты во Внуково Пальма и год, и два…
И сколько ещё… утонет холодных рассветов в воде речной
до полной ротации войск, до свидания, до … как знать.
Был
Златоуст, отшепчи февралём от ненастных дум.
Пусть случится весна там, где гарью пропах туман.
Свет сочится сквозь голые клёны, а я иду,
Как по тонкому льду, ни оттуда и ни туда.
Воробьи окунаются в солнце, как в иордань.
Им неведомо, сколько минуло и лет, и зим.
Я же раненый в душу в последнем бою солдат,
Понимаю, что выстрел, как оттепель, пропустил.
Воробьи не считают потерь. Я устал считать.
Воробьям что окопы, что поле, что в поле дым.
Им бы зёрнышко. Мне бы домой. Лечь в свою кровать.
Отоспаться и страшным бы сном обо всём забыть.
Штурм руин, канонаду, прицел и противный свист…
А на клёне, осколком под кожей, набух росток.
Воробей в камуфляже нескладен и неказист,
Но я чувствую сердцем, как он о весне поёт
Здесь, где вёсны сроднились с войной под густой набат,
Где окурок затушен о слёзы земли и сырой ковыль.
Златоуст, отшепчи… Я ещё не готов принять,
Что теперь я не есть, что теперь я был.
Я тебя храню
… Я неизменна. Хлебом не корми. Я буду просто греть.
Себе верна и в пир, и мир, и в рёв медведя, и — снаряда.
Я вхожа в каждый дом, в окоп, в силки и в поезда, в соцсеть…
Я девичья весна и красота в пустых глазах солдата.
Я в белом. Для одних мой позывной дрожит на ковылях,
Нечаянной слезой на тонких нитях выжженного края.
А для других я безымянная глава, и пух, и прах.
Я есть надежда, в оспинах, в бинтах, но я всегда живая.
Земле поверх открытых ран ручьями наложу жгуты.
Подснежники взойдут как звёзды на едва остывшем небе.
Я медсестрой их положу рождённому в рубахе жить
В нелёгкий час, на тонкой грани между скепсисом и верой.
Я повела бы в бой, в последний путь, к обрыву над рекой,
Но буду просто греть лучами солнца тишину в ладонях.
И ты запустишь дрон как птицу над окрестностью родной,
И вспомнишь мамины глаза, и сладкий аромат пионов.
Передохни, расслабь блуждающие нервы под бронёй.
Дыши теплом, смотри, как старый ясень тянется к восходу.
Я ненадолго встану белокрылой девой за спиной.
Пусть ни одна душа на оружейный выстрел не подходит.
Я неизменна. Я тебя храню от смерти, от простуд,
От горького порыва сквозняка и жалобной капели.
Смотри же, воду из следов солдатских птицы мира пьют,
И хлеба ждут… А зрелищ не хотят. А зрелищ насмотрелись.
Я и комод
В меня вливается лунный свет,
пробуждает стены,
рисует карты
на холодном полу.
Я куб,
который сдают посуточно.
Я палуба
затонувшего времени.
Пространство.
С комодом и кроватью,
с видом на сосны
и натянутые верёвки с бельём.
Жильцы пахли солнцем и пантенолом,
проливали кофе,
забывали в комоде книги.
Комод грезит набережной.
Давно не лакированный,
без антикварных ручек.
Перекрашен в матово-белый,
но внутри та же тоска.
Вчера в нём оставили «Войну и мир».
Студентка читала на подоконнике,
плакала в углу у батареи.
Я до рассвета удерживала плед
на худеньких плечах.
Её парень исчез.
Он командир взвода БПЛА.
Новый жилец не включает ночник.
Он скачет на одной ноге
от кровати к окну, от окна к комоду.
Говорит по видеосвязи
что-то про сосны, море,
про ранение…
Кладёт в комод военный билет
и мыло с горной лавандой.
Он хотел бы забыть в комоде вчера,
а забудет таблетки от фантомной боли.
Комод помнит все руки,
которые его открывали.
С кольцами и без.
Нежные и с шершавыми заусеницами.
Мы молчим об одном.
Два маяка,
оставшиеся на берегу.
Два конвейера людских судеб.
Я здесь
День рождения. Торт. Телескоп. Цветы.
И мы смотрим на звёзды сквозь толщи бездонных лет.
Млечный путь так красиво звучит, но по сути — пыль.
Есть такой млечный путь на шкафах с барахлом у всех.
Все земляне под небом, под богом, под сенью звёзд.
Все — родня, даже если не пишут и не звонят.
Мой сосед из однушки — кота со двора принёс.
У кота появилась добрейшей души родня.
Надо мной — не живут квартиранты четвёртый год.
Тех землян напугали ракеты и в окнах дым…
Муравьями за сахар дерётся родня и ждёт,
Чтобы сахар всевышний по-честному поделил.
Звёзды помнят, наверно, как стала земля Землёй,
Ты же помнишь колени в зелёнке — слетала цепь…
Как давно это было. «Маяк» по утрам. Прошло.
Телескоп мои мысли отбросил в СССР.
И мне снова неведом ни миф о луне, ни факт.
Плед со звёздами вяжет на спицах былого тень.
Сколько строчек осталось до завтра — не угадать…
Я одна из землян. Я одна из родни. Я здесь.
Растаял сон в лучах тоскующей весны
Растаял сон в лучах тоскующей весны
по яблоням у дома в суковатых ветках,
по лавке из ореха, где по выходным
я наряжала кукол в платья из цветов
и кухонных салфеток.
Сиреневый рассвет в холодных облаках
кладёт в ладони небо тонкими слоями.
Я вижу город, а душа — цветущий сад,
родную улицу и перелётных птиц
над чистыми полями.
На козырьке балконном сеет тишину
кисейный ветер в ореоле свежей мяты.
Мне на работу надо, а душе — нырнуть,
как в море с пирса, в соты солнечных лучей
из не застеленной кровати.
Пока на крышах дозревает тихий свет
и кот о ножку стула трётся рыжей шерстью,
я убеждаюсь в энный раз, что лучше нет
мгновений по утрам, когда моя душа
уходит в память детства.
А мне бы вишен...
В портовых доках постепенно тает лёд.
О трос лебёдки солнце зацепилось нитью.
Закат по бочке из-под скумбрии течёт,
Боясь пустого ненароком не обидеть.
Полярный день в плацкарте кажется длинней.
В ладони охра сопок просится сквозь стёкла.
А мне бы вишен в них, с раскидистых ветвей,
И оказаться у родительского дома,
Где мелом белена кора в густом саду,
Где майская краса доверчивостью слепит,
Но в ореоле ржавой пыли я сойду
В промзоне с кранами до северного неба.
Над цехом выкатится яблоком луна.
И где-то далеко она же упадёт за склоном
В краю родном и тихом, где я родилась,
В краю надёжно в сердце сбережённом.
Майская гроза свежа
Я оставалась между слов и тишины.
Была не зёрнами, а коркой от граната.
Водой, в которую лета погружены
и небом на краю обрыва розоватым.
Я помню, сумерки в фиалковой фате,
пространство вне домов, вне полусонных улиц,
ты целовал мне щёки сквозь сиротство дней,
как тополя в пуху стыдливо отвернулись.
Один момент, и майская гроза свежа,
и я листаю время, словно ветер книгу,
в тот день, где на край света хочется бежать,
чтоб просто поскорей тебя увидеть.
Заметает следы осень жёлтым шёлком
Заметает следы осень жёлтым шёлком.
От порога до марева только горечь.
То не птица на ветке кленовой смолкла,
то утих зов нездешней тоски по морю.
Чем запомнилось лето пустой скамейке?
Знойным солнцем и небом бездонно-ясным.
И скамейки, и люди всегда стареют
только с виду. В душе медоносит август.
В сентябрях я прощаюсь с луной и солнцем,
словно всё доживает последний фокус.
Говорят, там, где тонко, то там и рвётся,
и ведут все дороги не в Рим, а к Богу.
А была ли я честной сама с собою,
мне расскажет вода с почерневшей лужи,
и посмотрят мне в душу родные окна,
и охватит на миг изнутри удушье.
Проплывёт облаками над крышей детство.
Осень краски сгущает и ранит тленом.
Не могу на ушедшее насмотреться…
Для меня то, что в памяти, драгоценно.
Фазан
А помнишь — я говорила, ко мне приходил фазан?
С восходом, когда облепиховый куст умывался маем,
тюльпаны молчали и небо рассветное на плечах
расшитым платком теребили, ветрам фронтовым кивая.
Фазан у подножья бетонной горы, высотой в ольху,
искал пауков и улиток на стеблях пастушьей сумки,
и шли фазанята по свежим следам к моему окну,
бежавшие из лесу, занятом танками в полдень гулкий.
В тылу, как ты знаешь, и тише, и город как будто жив,
пустые дома обрастают плющом и целуют зори.
Когда ты вернёшься, увидишь здесь столько красивых птиц…
Они тишину вместе с хлебом клюют у меня с ладоней.
Сегодня фазан очень долго смотрел на сирень и пел.
Ему не хватает деревьев, как мне твоих глаз и мира.
Горят птичьи гнёзда под небом родных земель,
Под небом, где ты незаметно вырос.
Поле
За ручьём, за незримой межою — иней, за инеем поле.
Разноцветие трав пролежавшим до ясного мая минам
тихо шепчет на грустном наречии о материнской боли,
только вслушайся. Маки роняют на землю слезу невинно,
и заря обжигает их влажные щёки огнём холодным.
За ручей не пройти. Не пускает вода, облака и птицы.
Степь седа ковылём, полыньёй... А была ли она зелёной?
Я забыла, как в детстве бежала туда, где заря струится,
за хрустальной, как брошь, стрекозой босиком по коврам плетёным.
И не ведом был страх, ни свинцовые тучи… Светло и чисто.
А теперь ни тропы, ни стрекоз… Будто пепел над полем иней.
Не такое, как в сказках, — хлебнуло широким окопом горя.
Журавли пролетают над ним высоко, и тоской дождливой
разливается небо, и я родником разливаюсь чёрным,
и стою между полем и Господом прифронтовою ивой.
В единый рассвет
Мы — я и осина, берёза и клён … едины.
Нам ли делить облака, свет луны и созвездий бусы,
Берег в тумане, холмы до небес, в горизонт равнины…
Корни сплелись в неделимость, в союз, в неразрывный узел.
Корни — ладони, объятия, нежность, любовь и сила.
Если мне страшно — другой за версту от испуга вздрогнет.
Ветер ли, молния в сердце, пожар… и такое было…
Мы оживали в единый рассвет от густых ожогов.
Если сосед засыхает, казалось бы, больше неба,
Я же делюсь щедро влагой, ведь он мне родной до боли.
Нас породнил общий мох на сплетённой коре и белки.
Белкам что клён, что берёза
— всё лес, всё гнездо, всё дупло, всё своё родное.
Я не про дождь
Сегодня майская гроза неблагосклонна к звёздам.
Огнями восковых свечей они задуты перед бурей,
Кнут молнии стегает вымокшую тьму по рёбрам,
Но это ли беда? От майской ночи точно не убудет.
Она зажжётся светом тысячи лампад ещё не раз.
Беда случается всегда нежданно и некстати.
Я не про дождь. Я про железных птиц, которые кружась,
Влетают в окна и садятся на краю кровати
Отнюдь ни петь, ни говорить, а забирать последний вдох…
Про чей-то голос под бетоном рухнувших конструкций.
Про хрупкий мир. Про «Нет войне». Про СВО.
Про матерей, чьи дети больше не проснутся.
Ни это ли беда?
Сегодня на мир
Не ставшая нитью, лучами, магической пряжей, светом,
Она оборвалась полуденным криком далёкой чайки.
Мне море бездонной пучиной смотрело в глаза сквозь лето,
Фрагменты из жизни флотилией грёз на волнах качая.
А я, то цеплялась за воздух, то спицей ловила время,
Как будто из времени можно связать перепутье счастья.
В лицо — южный бриз, а на клавиши сердца — туманом бледным
Расстелена осень, и форте* играет минор всё чаще.
Печаль — не болезнь, а гнетущее чувство туманных терций.
Таврида — мой лекарь, мой батюшка в синей сутане моря,
К тебе возвращаюсь со спицами, чтобы связать надежду,
Сегодня — на мир… Чтобы люди не знали войны и горя.
Между нами всего лишь автобус
Между нами-то — всего ничего — ночь и память.
Огурцам вяжет шляпки из шёлковых солнц — лето,
Пролетают года словно птицы, и бог лишь знает,
Как не терпится мне тебя снова встретить.
Будь то снежная мгла за окном, будь то в лужах осень,
А лавандовым морем по стенам танцуют тени,
Крымский сон меня в бухту нетронутых скал уносит.
Величавые сосны встают у моей постели…
Ветер гладит немым облакам то бока, то спины,
А на чёрной смородине сладкие зреют бусы.
Между нами — всего лишь автобус, и в волнах синих
Я забудусь.
Мне страшно принять, что сильнее не тот, кто не сдался в плен,
а тот, кого взяли живым умирать за таких, как мы,
за славную Родину, за бородинский батон на моём столе,
за россыпи звёзд, что над спинами спящих в обнимку крыш,
за мирное небо, что солнечным соком картинно стекает вниз
поить мою душу надеждой на встречу, ни на авось…
Пусть смутное время непойманным вором уносит и сон, и жизнь,
приснись мне в гражданской рубашке под тенью родных берёз,
чьи платья — льняные холсты, на которых мазками чернеет боль,
а в косы вплетён недопетый ветрами мотив любви.
Я знаю, когда умирают моря, то на дне остаётся соль.
Когда умирают мечты, то чего тут греха таить,
не пахнет началом весны ни туманный февраль, ни промозглый март.
Я знаю, дороги назад замела пустота и снег,
что там, где кончается синее небо, идёт не на жизнь война,
ты только вернись, отведи от себя, словно порчу, смерть.
Я жду тебя дома, на маленькой кухне, и в детской, и днём, и в ночь.
Я жду, как ждала самолёты во Внуково Пальма и год, и два…
И сколько ещё… утонет холодных рассветов в воде речной
до полной ротации войск, до свидания, до … как знать.
Был
Златоуст, отшепчи февралём от ненастных дум.
Пусть случится весна там, где гарью пропах туман.
Свет сочится сквозь голые клёны, а я иду,
Как по тонкому льду, ни оттуда и ни туда.
Воробьи окунаются в солнце, как в иордань.
Им неведомо, сколько минуло и лет, и зим.
Я же раненый в душу в последнем бою солдат,
Понимаю, что выстрел, как оттепель, пропустил.
Воробьи не считают потерь. Я устал считать.
Воробьям что окопы, что поле, что в поле дым.
Им бы зёрнышко. Мне бы домой. Лечь в свою кровать.
Отоспаться и страшным бы сном обо всём забыть.
Штурм руин, канонаду, прицел и противный свист…
А на клёне, осколком под кожей, набух росток.
Воробей в камуфляже нескладен и неказист,
Но я чувствую сердцем, как он о весне поёт
Здесь, где вёсны сроднились с войной под густой набат,
Где окурок затушен о слёзы земли и сырой ковыль.
Златоуст, отшепчи… Я ещё не готов принять,
Что теперь я не есть, что теперь я был.
Я тебя храню
… Я неизменна. Хлебом не корми. Я буду просто греть.
Себе верна и в пир, и мир, и в рёв медведя, и — снаряда.
Я вхожа в каждый дом, в окоп, в силки и в поезда, в соцсеть…
Я девичья весна и красота в пустых глазах солдата.
Я в белом. Для одних мой позывной дрожит на ковылях,
Нечаянной слезой на тонких нитях выжженного края.
А для других я безымянная глава, и пух, и прах.
Я есть надежда, в оспинах, в бинтах, но я всегда живая.
Земле поверх открытых ран ручьями наложу жгуты.
Подснежники взойдут как звёзды на едва остывшем небе.
Я медсестрой их положу рождённому в рубахе жить
В нелёгкий час, на тонкой грани между скепсисом и верой.
Я повела бы в бой, в последний путь, к обрыву над рекой,
Но буду просто греть лучами солнца тишину в ладонях.
И ты запустишь дрон как птицу над окрестностью родной,
И вспомнишь мамины глаза, и сладкий аромат пионов.
Передохни, расслабь блуждающие нервы под бронёй.
Дыши теплом, смотри, как старый ясень тянется к восходу.
Я ненадолго встану белокрылой девой за спиной.
Пусть ни одна душа на оружейный выстрел не подходит.
Я неизменна. Я тебя храню от смерти, от простуд,
От горького порыва сквозняка и жалобной капели.
Смотри же, воду из следов солдатских птицы мира пьют,
И хлеба ждут… А зрелищ не хотят. А зрелищ насмотрелись.
Я и комод
В меня вливается лунный свет,
пробуждает стены,
рисует карты
на холодном полу.
Я куб,
который сдают посуточно.
Я палуба
затонувшего времени.
Пространство.
С комодом и кроватью,
с видом на сосны
и натянутые верёвки с бельём.
Жильцы пахли солнцем и пантенолом,
проливали кофе,
забывали в комоде книги.
Комод грезит набережной.
Давно не лакированный,
без антикварных ручек.
Перекрашен в матово-белый,
но внутри та же тоска.
Вчера в нём оставили «Войну и мир».
Студентка читала на подоконнике,
плакала в углу у батареи.
Я до рассвета удерживала плед
на худеньких плечах.
Её парень исчез.
Он командир взвода БПЛА.
Новый жилец не включает ночник.
Он скачет на одной ноге
от кровати к окну, от окна к комоду.
Говорит по видеосвязи
что-то про сосны, море,
про ранение…
Кладёт в комод военный билет
и мыло с горной лавандой.
Он хотел бы забыть в комоде вчера,
а забудет таблетки от фантомной боли.
Комод помнит все руки,
которые его открывали.
С кольцами и без.
Нежные и с шершавыми заусеницами.
Мы молчим об одном.
Два маяка,
оставшиеся на берегу.
Два конвейера людских судеб.
Я здесь
День рождения. Торт. Телескоп. Цветы.
И мы смотрим на звёзды сквозь толщи бездонных лет.
Млечный путь так красиво звучит, но по сути — пыль.
Есть такой млечный путь на шкафах с барахлом у всех.
Все земляне под небом, под богом, под сенью звёзд.
Все — родня, даже если не пишут и не звонят.
Мой сосед из однушки — кота со двора принёс.
У кота появилась добрейшей души родня.
Надо мной — не живут квартиранты четвёртый год.
Тех землян напугали ракеты и в окнах дым…
Муравьями за сахар дерётся родня и ждёт,
Чтобы сахар всевышний по-честному поделил.
Звёзды помнят, наверно, как стала земля Землёй,
Ты же помнишь колени в зелёнке — слетала цепь…
Как давно это было. «Маяк» по утрам. Прошло.
Телескоп мои мысли отбросил в СССР.
И мне снова неведом ни миф о луне, ни факт.
Плед со звёздами вяжет на спицах былого тень.
Сколько строчек осталось до завтра — не угадать…
Я одна из землян. Я одна из родни. Я здесь.
Растаял сон в лучах тоскующей весны
Растаял сон в лучах тоскующей весны
по яблоням у дома в суковатых ветках,
по лавке из ореха, где по выходным
я наряжала кукол в платья из цветов
и кухонных салфеток.
Сиреневый рассвет в холодных облаках
кладёт в ладони небо тонкими слоями.
Я вижу город, а душа — цветущий сад,
родную улицу и перелётных птиц
над чистыми полями.
На козырьке балконном сеет тишину
кисейный ветер в ореоле свежей мяты.
Мне на работу надо, а душе — нырнуть,
как в море с пирса, в соты солнечных лучей
из не застеленной кровати.
Пока на крышах дозревает тихий свет
и кот о ножку стула трётся рыжей шерстью,
я убеждаюсь в энный раз, что лучше нет
мгновений по утрам, когда моя душа
уходит в память детства.
А мне бы вишен...
В портовых доках постепенно тает лёд.
О трос лебёдки солнце зацепилось нитью.
Закат по бочке из-под скумбрии течёт,
Боясь пустого ненароком не обидеть.
Полярный день в плацкарте кажется длинней.
В ладони охра сопок просится сквозь стёкла.
А мне бы вишен в них, с раскидистых ветвей,
И оказаться у родительского дома,
Где мелом белена кора в густом саду,
Где майская краса доверчивостью слепит,
Но в ореоле ржавой пыли я сойду
В промзоне с кранами до северного неба.
Над цехом выкатится яблоком луна.
И где-то далеко она же упадёт за склоном
В краю родном и тихом, где я родилась,
В краю надёжно в сердце сбережённом.
Майская гроза свежа
Я оставалась между слов и тишины.
Была не зёрнами, а коркой от граната.
Водой, в которую лета погружены
и небом на краю обрыва розоватым.
Я помню, сумерки в фиалковой фате,
пространство вне домов, вне полусонных улиц,
ты целовал мне щёки сквозь сиротство дней,
как тополя в пуху стыдливо отвернулись.
Один момент, и майская гроза свежа,
и я листаю время, словно ветер книгу,
в тот день, где на край света хочется бежать,
чтоб просто поскорей тебя увидеть.
Заметает следы осень жёлтым шёлком
Заметает следы осень жёлтым шёлком.
От порога до марева только горечь.
То не птица на ветке кленовой смолкла,
то утих зов нездешней тоски по морю.
Чем запомнилось лето пустой скамейке?
Знойным солнцем и небом бездонно-ясным.
И скамейки, и люди всегда стареют
только с виду. В душе медоносит август.
В сентябрях я прощаюсь с луной и солнцем,
словно всё доживает последний фокус.
Говорят, там, где тонко, то там и рвётся,
и ведут все дороги не в Рим, а к Богу.
А была ли я честной сама с собою,
мне расскажет вода с почерневшей лужи,
и посмотрят мне в душу родные окна,
и охватит на миг изнутри удушье.
Проплывёт облаками над крышей детство.
Осень краски сгущает и ранит тленом.
Не могу на ушедшее насмотреться…
Для меня то, что в памяти, драгоценно.
Фазан
А помнишь — я говорила, ко мне приходил фазан?
С восходом, когда облепиховый куст умывался маем,
тюльпаны молчали и небо рассветное на плечах
расшитым платком теребили, ветрам фронтовым кивая.
Фазан у подножья бетонной горы, высотой в ольху,
искал пауков и улиток на стеблях пастушьей сумки,
и шли фазанята по свежим следам к моему окну,
бежавшие из лесу, занятом танками в полдень гулкий.
В тылу, как ты знаешь, и тише, и город как будто жив,
пустые дома обрастают плющом и целуют зори.
Когда ты вернёшься, увидишь здесь столько красивых птиц…
Они тишину вместе с хлебом клюют у меня с ладоней.
Сегодня фазан очень долго смотрел на сирень и пел.
Ему не хватает деревьев, как мне твоих глаз и мира.
Горят птичьи гнёзда под небом родных земель,
Под небом, где ты незаметно вырос.
Поле
За ручьём, за незримой межою — иней, за инеем поле.
Разноцветие трав пролежавшим до ясного мая минам
тихо шепчет на грустном наречии о материнской боли,
только вслушайся. Маки роняют на землю слезу невинно,
и заря обжигает их влажные щёки огнём холодным.
За ручей не пройти. Не пускает вода, облака и птицы.
Степь седа ковылём, полыньёй... А была ли она зелёной?
Я забыла, как в детстве бежала туда, где заря струится,
за хрустальной, как брошь, стрекозой босиком по коврам плетёным.
И не ведом был страх, ни свинцовые тучи… Светло и чисто.
А теперь ни тропы, ни стрекоз… Будто пепел над полем иней.
Не такое, как в сказках, — хлебнуло широким окопом горя.
Журавли пролетают над ним высоко, и тоской дождливой
разливается небо, и я родником разливаюсь чёрным,
и стою между полем и Господом прифронтовою ивой.
В единый рассвет
Мы — я и осина, берёза и клён … едины.
Нам ли делить облака, свет луны и созвездий бусы,
Берег в тумане, холмы до небес, в горизонт равнины…
Корни сплелись в неделимость, в союз, в неразрывный узел.
Корни — ладони, объятия, нежность, любовь и сила.
Если мне страшно — другой за версту от испуга вздрогнет.
Ветер ли, молния в сердце, пожар… и такое было…
Мы оживали в единый рассвет от густых ожогов.
Если сосед засыхает, казалось бы, больше неба,
Я же делюсь щедро влагой, ведь он мне родной до боли.
Нас породнил общий мох на сплетённой коре и белки.
Белкам что клён, что берёза
— всё лес, всё гнездо, всё дупло, всё своё родное.
Я не про дождь
Сегодня майская гроза неблагосклонна к звёздам.
Огнями восковых свечей они задуты перед бурей,
Кнут молнии стегает вымокшую тьму по рёбрам,
Но это ли беда? От майской ночи точно не убудет.
Она зажжётся светом тысячи лампад ещё не раз.
Беда случается всегда нежданно и некстати.
Я не про дождь. Я про железных птиц, которые кружась,
Влетают в окна и садятся на краю кровати
Отнюдь ни петь, ни говорить, а забирать последний вдох…
Про чей-то голос под бетоном рухнувших конструкций.
Про хрупкий мир. Про «Нет войне». Про СВО.
Про матерей, чьи дети больше не проснутся.
Ни это ли беда?
Сегодня на мир
Не ставшая нитью, лучами, магической пряжей, светом,
Она оборвалась полуденным криком далёкой чайки.
Мне море бездонной пучиной смотрело в глаза сквозь лето,
Фрагменты из жизни флотилией грёз на волнах качая.
А я, то цеплялась за воздух, то спицей ловила время,
Как будто из времени можно связать перепутье счастья.
В лицо — южный бриз, а на клавиши сердца — туманом бледным
Расстелена осень, и форте* играет минор всё чаще.
Печаль — не болезнь, а гнетущее чувство туманных терций.
Таврида — мой лекарь, мой батюшка в синей сутане моря,
К тебе возвращаюсь со спицами, чтобы связать надежду,
Сегодня — на мир… Чтобы люди не знали войны и горя.
Между нами всего лишь автобус
Между нами-то — всего ничего — ночь и память.
Огурцам вяжет шляпки из шёлковых солнц — лето,
Пролетают года словно птицы, и бог лишь знает,
Как не терпится мне тебя снова встретить.
Будь то снежная мгла за окном, будь то в лужах осень,
А лавандовым морем по стенам танцуют тени,
Крымский сон меня в бухту нетронутых скал уносит.
Величавые сосны встают у моей постели…
Ветер гладит немым облакам то бока, то спины,
А на чёрной смородине сладкие зреют бусы.
Между нами — всего лишь автобус, и в волнах синих
Я забудусь.
Биография - читать далее
Стихотворения публиковались в литературных журналах:
«Наш Современник» (г. Москва), «Аврора» (г. Санкт-Петербург), «Воин России» (г. Москва), «Новая Немига» (г. Минск), «Александръ» (г. Москва), «Тобол» (г. Курган), «Нижний Новгород», «Ротонда» (г. Киров), «Родная Кубань» (г. Краснодар), «Пять стихий» (г. Горловка, ДНР), «Звонница» (г. Белгород) и др.
Победитель международного конкурса «Лебеди над Челнами» 2025, победитель Всероссийского поэтического конкурса «Поэзия красного города» 2024, 2025, международного конкурса «Вдохновение» 2023, 2024, победитель конкурса им. Фридриха фон Шиллера – 2024, 2025, «Муза Новороссии» – 2024, 2025, Всероссийского конкурса имени Мэри Рид 2025, международного конкурса им. Уолта Уитмена – 2025, победитель премии «Человек Слова – 2024». Гран-При премии «Человек Слова» 2025, Гран-При премии «Литературный код» 2025. Лауреат и дипломант различных международных, всероссийских и региональных поэтических конкурсов.
«Наш Современник» (г. Москва), «Аврора» (г. Санкт-Петербург), «Воин России» (г. Москва), «Новая Немига» (г. Минск), «Александръ» (г. Москва), «Тобол» (г. Курган), «Нижний Новгород», «Ротонда» (г. Киров), «Родная Кубань» (г. Краснодар), «Пять стихий» (г. Горловка, ДНР), «Звонница» (г. Белгород) и др.
Победитель международного конкурса «Лебеди над Челнами» 2025, победитель Всероссийского поэтического конкурса «Поэзия красного города» 2024, 2025, международного конкурса «Вдохновение» 2023, 2024, победитель конкурса им. Фридриха фон Шиллера – 2024, 2025, «Муза Новороссии» – 2024, 2025, Всероссийского конкурса имени Мэри Рид 2025, международного конкурса им. Уолта Уитмена – 2025, победитель премии «Человек Слова – 2024». Гран-При премии «Человек Слова» 2025, Гран-При премии «Литературный код» 2025. Лауреат и дипломант различных международных, всероссийских и региональных поэтических конкурсов.
Р.Е.БАШКАРДИН - Произведения ⤵️
***
И приходит декабрь, неприкаянный,
То ли год завершая, то ль век,
То ли к душам, от века отчаянным,
Искуплением падает снег.
Тихо-тихо идёт за околицей,
Неприметно укрыв сединой,
Остроглавие храмовой звонницы,
Отражённое тёмной водой.
Так бывало и исстари водится,
Что щитом от несметных врагов,
Над Россией сама Богородица
Расстилала свой светлый покров.
Так уходят лета и столетия
Точат копья враги /имярек/,
А над Русью извечным бессмертием
Серебрится
и падает снег.
***
Прошу, молчи. Молчи мне до рассвета,
Молчи со мной в распахнутый февраль,
Молчи мне так, когда не ждут ответа,
Молчи мне словно прошлого не жаль.
Молчи, о чём серебряная роздымь
Со мной молчит, тоскуя у реки,
Молчи в ночи, о чем мерцают звёзды,
Когда как мы всё так же далеки.
Молчи мне садом, в таинство одетым,
Молчи, как память, падая в лучи,
Когда теплом апрельским полный ветер
Целует пламя маленькой свечи.
Прошу, молчи шафрановым закатом,
Как без меня кленовый вечер пуст,
И как блаженной нежностью объята,
К плечам нисходит ласковая грусть.
Прошу, постой, апостолом у рая -
К вратам в рассвет склонились фонари,
И все земные вёрсты презирая
Целуй меня – молчанием зари...
***
Неси мое сердце к погостам,
Где чувствовать боль очень просто,
Где скорбь, как усталая птица,
Крылами о душу стучится,
Где в надписях плит, как в скрижалях,
Вся жизнь человека ужалась.
Меж букв отпечатались ночи,
Желанья вплелись между строчек,
Сомненья, слова и усталость
Теперь только в камне остались.
И сверху красивое фото
Осенней горит позолотой,
Улыбки сверкают на солнце
И солнце в ответ им смеётся –
О том, что живыми цветами –
Не предана светлая память,
О том, как их помнят и любят.
И встреча когда-нибудь – будет.
***
Коснувшись неба пламенем свечи,
Спустился вечер, вновь сгущая тени,
И лес стоит, как будто бы осенний,
Одев листву в закатные лучи.
На кромке догорающего дня
Хрустален час в преддверии тумана,
И хочется молчать о самом главном
У рубежей закатного огня.
И слушать тишь, и всматриваться вдаль,
Ерошить травы тёплою ладонью,
И исповедать тихому бессонью
На сердце затаённую печаль.
Увидеть счастья призрачную суть:
В полях вечерних замирает время...
О, конь судьбы, постой ещё мгновенье –
Пожалуйста, не дай её спугнуть!
И вечер светел, и печаль светла,
И млечен месяц, в облачной вуали,
Как будто бы всё то, о чем молчал я,
Сгорает в этом вечере дотла,
Как будто в той печали отзвучали
Былой любви прощальные слова.
***
Я приду в ветхий храм, где под сводами спит тишина,
Где на блики свечей опустилась вуаль полумрака,
Спрятав бреши в стене, из которых однажды война
Низошла к алтарю, что теперь синим небом оплакан.
Здесь, среди пустоты, только ветер холодным крылом
Перед ликом икон мерно щиплет лампадное пламя.
Я поставлю свечу, прошептав ей молитву о том,
Чтобы ныне и присно Господь был всегда вместе с нами.
А вокруг темнота будет жаться всё ближе к огню,
И щипать всё сильней, не давая надеждой согреться,
Светлым крестным знамением тьму от свечи отгоню,
Укрывая огарок ладонью у самого сердца.
Здесь, где купола нет, свет свечи поднимается ввысь,
Я стою в алтаре со своим одиночеством венчан,
И прошу Богородицей данную звёздную высь,
Чтобы весь русский мир
был её покрывалом увенчан.
***
Но когда-нибудь будет так:
на твоём крыле,
Когда кто-то, кто сверху, защиплет седую шаль, –
Мы снежинками времени будем лететь к земле,
Танцевать вместе с ними завьюженный зимний вальс.
В этих древних пророчествах,
сотканных декабрём,
Где на грифель дорог ниспадает вчерашний снег,
Через крыши домов мы гуляем с тобой вдвоём.
Серебрится метель, время стелется по земле.
И напишет зима
на скрижалях её страниц
Ту Поэзию наших чувств, что поют ветра.
Только в бытности будней и быта усталых лиц
Угасает свеча любви. Прорастает мгла.
Ты её не страшись!
Ведь в пророчествах декабря,
Где усталая память врачует вокзалы лет,
На безлюдном перроне стоит тот же мальчик – я.
И в ладонях хранит для тебя тот же самый Свет.
***
Здесь, за туманами невстреч,
Другие мы, чем быть могли бы:
Иные тени рук и плеч
Ложатся абрисом изгиба
На путь души, её верша,
На нить судьбы – иной дорогой,
Где тонкий след карандаша –
Эскиз изменчивости Бога.
И в этой лирике домов,
В тоске имён и километров,
Где все – чернила для стихов,
Где всё – нагая поступь ветра,
В плену вещей и маяков
Не навещай ни снов, ни мыслей
И не ложись палитрой слов
В постель сердец, стихов и писем.
Оставь их мне – в ночи нищать
Пастелью выцветших поэзий -
Не приходи, не обещай
Зажечь рассветы по-над Бездной.
Всё, что оставлено для нас –
Лишь отчуждаемый от века
Невинный миг, как в первый раз,
Влюбляться истово и слепо.
И мне – безмолвие в тиши,
Читая память между нами –
Мои элегии души,
Чтобы обнять тебя – стихами.
***
Октябрьский вечер. И в пору зашторивать время.
Повисли туманы портьерами у фонарей.
И шепчется осень. И тихо гуляет по скверам,
и ищет свои очертания в омуте дней.
Она словно призрак, как отповедь павшего лета,
дыхание ветра, качнувшее твой капюшон…
И шепчется осень, рисуя дождями сюжеты,
О том, что октябрь совершенен,
но не совершён.
Выборгу.
Гранитный берег. Каменный причал.
Восток – свеча
в руках у белой ночи.
Я слушал город. Город отвечал,
Как был жрецом, алхимиком,
рабочим,
поэтом, рыцарем, врачом и палачом.
Он был жнецом ему подвластных судеб...
Теперь лишь тенью виться обречён
для яви – стар,
для прошлого – безлюден.
Витраж кофейни, ветра виражи,
осанны чаек кротки, но протяжны.
И эхом полночи опять считают жизнь
Неспящие часы старинной башни.
Здесь древний город –
вечный страж руин –
закован в воды цвета тёмной стали –
иди за ним по древним мостовым
и слушай песни северных преданий!
Почувствуй запах, стань его судьбой,
его слугой,
самим собой, шаманской силой.
И сквозь туман, над тёмною водой,
найди себя на зеркале залива!
Приди к нему, как к лекарю души,
читай узоры времени на стенах,
присядь на крепостной, в немой тиши,
и растворись в его холодных венах.
Старинный город Севером храним.
Граница мира.
Связь времён и сути.
Он вмиг тебя не сделает другим,
но и таким, как прежде –
не отпустит.
***
Вот осиный август оставил спесь, и вода на устье темней, чем здесь,
и прощально тронул сердца небес
журавлиный верезг.
Жёлтый лист на ладонях несёт река, ты стоишь у кромки её песка,
над полями вздымаются облака,
отцветает вереск.
И как будто замерло всё вокруг, паутинки дней, хороводы рук,
лишь холодное эхо грядущих вьюг
Бродит рядом где-то.
И тоска постылая жжёт в груди, будто серое небо уже внутри,
будто этот август в твоей крови,
а в волосьях ветер.
Словно это осень уже пришла, но смотри, как плавятся облака
и узор небесного рушника,
как в далёком детстве.
Тебе снова шесть, ты в траве лежишь, как мальчишка-август красив и рыж,
и кивает солнцу густой камыш,
чтобы им согреться.
Потому неважно – тогда, сейчас, просто пробуй мёд на медовый спас,
просто жги костры и танцуй, смеясь,
принимай, что будет.
Просто выйди к августу напрямик – видишь? он совсем ещё не старик,
Он, как тот герой из любимых книг,
что меняет судьбы
И как будто небыло этих лет и пшеничный сверху струится свет,
и весёлый Бог тебе шлёт тебе привет
Словно ниоткуда.
А потом откроешь свои глаза, август как прозрачная органза,
в абрикосовом небе цветёт гроза:
происходит - чудо.
***
Сердце августа. Солнце - астрово.
Зацветают
полынь и донник.
Терпкий вечер ладонью ласковой
нежно трогает
подоконник.
Тонкий абрис небесной гавани
ярко ал
и янтарно светел.
Город мой, в предосеннем саване,
Тихо замер у кромки лета.
Здравствуй, август!
Узнал ли ты меня,
распуская по нитке вечер?
Я всё тот же и с тем же именем,
Только старше,
с последней встречи.
Август лет моих,
неприкаянных –
Медь волос, да краюшка хлеба...
Да душа, всепрощённым Каином,
Облачённая в август неба.
И приходит декабрь, неприкаянный,
То ли год завершая, то ль век,
То ли к душам, от века отчаянным,
Искуплением падает снег.
Тихо-тихо идёт за околицей,
Неприметно укрыв сединой,
Остроглавие храмовой звонницы,
Отражённое тёмной водой.
Так бывало и исстари водится,
Что щитом от несметных врагов,
Над Россией сама Богородица
Расстилала свой светлый покров.
Так уходят лета и столетия
Точат копья враги /имярек/,
А над Русью извечным бессмертием
Серебрится
и падает снег.
***
Прошу, молчи. Молчи мне до рассвета,
Молчи со мной в распахнутый февраль,
Молчи мне так, когда не ждут ответа,
Молчи мне словно прошлого не жаль.
Молчи, о чём серебряная роздымь
Со мной молчит, тоскуя у реки,
Молчи в ночи, о чем мерцают звёзды,
Когда как мы всё так же далеки.
Молчи мне садом, в таинство одетым,
Молчи, как память, падая в лучи,
Когда теплом апрельским полный ветер
Целует пламя маленькой свечи.
Прошу, молчи шафрановым закатом,
Как без меня кленовый вечер пуст,
И как блаженной нежностью объята,
К плечам нисходит ласковая грусть.
Прошу, постой, апостолом у рая -
К вратам в рассвет склонились фонари,
И все земные вёрсты презирая
Целуй меня – молчанием зари...
***
Неси мое сердце к погостам,
Где чувствовать боль очень просто,
Где скорбь, как усталая птица,
Крылами о душу стучится,
Где в надписях плит, как в скрижалях,
Вся жизнь человека ужалась.
Меж букв отпечатались ночи,
Желанья вплелись между строчек,
Сомненья, слова и усталость
Теперь только в камне остались.
И сверху красивое фото
Осенней горит позолотой,
Улыбки сверкают на солнце
И солнце в ответ им смеётся –
О том, что живыми цветами –
Не предана светлая память,
О том, как их помнят и любят.
И встреча когда-нибудь – будет.
***
Коснувшись неба пламенем свечи,
Спустился вечер, вновь сгущая тени,
И лес стоит, как будто бы осенний,
Одев листву в закатные лучи.
На кромке догорающего дня
Хрустален час в преддверии тумана,
И хочется молчать о самом главном
У рубежей закатного огня.
И слушать тишь, и всматриваться вдаль,
Ерошить травы тёплою ладонью,
И исповедать тихому бессонью
На сердце затаённую печаль.
Увидеть счастья призрачную суть:
В полях вечерних замирает время...
О, конь судьбы, постой ещё мгновенье –
Пожалуйста, не дай её спугнуть!
И вечер светел, и печаль светла,
И млечен месяц, в облачной вуали,
Как будто бы всё то, о чем молчал я,
Сгорает в этом вечере дотла,
Как будто в той печали отзвучали
Былой любви прощальные слова.
***
Я приду в ветхий храм, где под сводами спит тишина,
Где на блики свечей опустилась вуаль полумрака,
Спрятав бреши в стене, из которых однажды война
Низошла к алтарю, что теперь синим небом оплакан.
Здесь, среди пустоты, только ветер холодным крылом
Перед ликом икон мерно щиплет лампадное пламя.
Я поставлю свечу, прошептав ей молитву о том,
Чтобы ныне и присно Господь был всегда вместе с нами.
А вокруг темнота будет жаться всё ближе к огню,
И щипать всё сильней, не давая надеждой согреться,
Светлым крестным знамением тьму от свечи отгоню,
Укрывая огарок ладонью у самого сердца.
Здесь, где купола нет, свет свечи поднимается ввысь,
Я стою в алтаре со своим одиночеством венчан,
И прошу Богородицей данную звёздную высь,
Чтобы весь русский мир
был её покрывалом увенчан.
***
Но когда-нибудь будет так:
на твоём крыле,
Когда кто-то, кто сверху, защиплет седую шаль, –
Мы снежинками времени будем лететь к земле,
Танцевать вместе с ними завьюженный зимний вальс.
В этих древних пророчествах,
сотканных декабрём,
Где на грифель дорог ниспадает вчерашний снег,
Через крыши домов мы гуляем с тобой вдвоём.
Серебрится метель, время стелется по земле.
И напишет зима
на скрижалях её страниц
Ту Поэзию наших чувств, что поют ветра.
Только в бытности будней и быта усталых лиц
Угасает свеча любви. Прорастает мгла.
Ты её не страшись!
Ведь в пророчествах декабря,
Где усталая память врачует вокзалы лет,
На безлюдном перроне стоит тот же мальчик – я.
И в ладонях хранит для тебя тот же самый Свет.
***
Здесь, за туманами невстреч,
Другие мы, чем быть могли бы:
Иные тени рук и плеч
Ложатся абрисом изгиба
На путь души, её верша,
На нить судьбы – иной дорогой,
Где тонкий след карандаша –
Эскиз изменчивости Бога.
И в этой лирике домов,
В тоске имён и километров,
Где все – чернила для стихов,
Где всё – нагая поступь ветра,
В плену вещей и маяков
Не навещай ни снов, ни мыслей
И не ложись палитрой слов
В постель сердец, стихов и писем.
Оставь их мне – в ночи нищать
Пастелью выцветших поэзий -
Не приходи, не обещай
Зажечь рассветы по-над Бездной.
Всё, что оставлено для нас –
Лишь отчуждаемый от века
Невинный миг, как в первый раз,
Влюбляться истово и слепо.
И мне – безмолвие в тиши,
Читая память между нами –
Мои элегии души,
Чтобы обнять тебя – стихами.
***
Октябрьский вечер. И в пору зашторивать время.
Повисли туманы портьерами у фонарей.
И шепчется осень. И тихо гуляет по скверам,
и ищет свои очертания в омуте дней.
Она словно призрак, как отповедь павшего лета,
дыхание ветра, качнувшее твой капюшон…
И шепчется осень, рисуя дождями сюжеты,
О том, что октябрь совершенен,
но не совершён.
Выборгу.
Гранитный берег. Каменный причал.
Восток – свеча
в руках у белой ночи.
Я слушал город. Город отвечал,
Как был жрецом, алхимиком,
рабочим,
поэтом, рыцарем, врачом и палачом.
Он был жнецом ему подвластных судеб...
Теперь лишь тенью виться обречён
для яви – стар,
для прошлого – безлюден.
Витраж кофейни, ветра виражи,
осанны чаек кротки, но протяжны.
И эхом полночи опять считают жизнь
Неспящие часы старинной башни.
Здесь древний город –
вечный страж руин –
закован в воды цвета тёмной стали –
иди за ним по древним мостовым
и слушай песни северных преданий!
Почувствуй запах, стань его судьбой,
его слугой,
самим собой, шаманской силой.
И сквозь туман, над тёмною водой,
найди себя на зеркале залива!
Приди к нему, как к лекарю души,
читай узоры времени на стенах,
присядь на крепостной, в немой тиши,
и растворись в его холодных венах.
Старинный город Севером храним.
Граница мира.
Связь времён и сути.
Он вмиг тебя не сделает другим,
но и таким, как прежде –
не отпустит.
***
Вот осиный август оставил спесь, и вода на устье темней, чем здесь,
и прощально тронул сердца небес
журавлиный верезг.
Жёлтый лист на ладонях несёт река, ты стоишь у кромки её песка,
над полями вздымаются облака,
отцветает вереск.
И как будто замерло всё вокруг, паутинки дней, хороводы рук,
лишь холодное эхо грядущих вьюг
Бродит рядом где-то.
И тоска постылая жжёт в груди, будто серое небо уже внутри,
будто этот август в твоей крови,
а в волосьях ветер.
Словно это осень уже пришла, но смотри, как плавятся облака
и узор небесного рушника,
как в далёком детстве.
Тебе снова шесть, ты в траве лежишь, как мальчишка-август красив и рыж,
и кивает солнцу густой камыш,
чтобы им согреться.
Потому неважно – тогда, сейчас, просто пробуй мёд на медовый спас,
просто жги костры и танцуй, смеясь,
принимай, что будет.
Просто выйди к августу напрямик – видишь? он совсем ещё не старик,
Он, как тот герой из любимых книг,
что меняет судьбы
И как будто небыло этих лет и пшеничный сверху струится свет,
и весёлый Бог тебе шлёт тебе привет
Словно ниоткуда.
А потом откроешь свои глаза, август как прозрачная органза,
в абрикосовом небе цветёт гроза:
происходит - чудо.
***
Сердце августа. Солнце - астрово.
Зацветают
полынь и донник.
Терпкий вечер ладонью ласковой
нежно трогает
подоконник.
Тонкий абрис небесной гавани
ярко ал
и янтарно светел.
Город мой, в предосеннем саване,
Тихо замер у кромки лета.
Здравствуй, август!
Узнал ли ты меня,
распуская по нитке вечер?
Я всё тот же и с тем же именем,
Только старше,
с последней встречи.
Август лет моих,
неприкаянных –
Медь волос, да краюшка хлеба...
Да душа, всепрощённым Каином,
Облачённая в август неба.
Биография - читать далее
Публикации: стихи выходили в газете «Рабочая трибуна» (1993, Москва), альманахах «Хронометр» (Тель‑Авив), «Серебряный звон» (Красногорск), «ЛитСоты» (Москва), журналах «Родная Кубань», «Северо‑Муйские огни», «Ротонда», «Звонница», «Пять стихий», «Крылья» (Луганск) и других изданиях, а также в коллективных сборниках издательства «Перископ‑Волга».
Авторский сборник: «Мой день живёт с оконцем на Восток» (2025).
Награды и участие в конкурсах: лауреат, финалист и дипломант всероссийских и международных литературных конкурсов, в том числе «Золотое перо Руси», «Тихая моя Родина» им. Н. Рубцова, «Солнце» им. В. Маяковского, «Муза Новороссии», «Литературные Старки» (к 100‑летию Ю. Друниной) и др. В 2026 году прошла во второй тур V Всероссийского музыкально‑поэтического конкурса «Русских слов душа» им. В. Ф. Бокова.
Авторский сборник: «Мой день живёт с оконцем на Восток» (2025).
Награды и участие в конкурсах: лауреат, финалист и дипломант всероссийских и международных литературных конкурсов, в том числе «Золотое перо Руси», «Тихая моя Родина» им. Н. Рубцова, «Солнце» им. В. Маяковского, «Муза Новороссии», «Литературные Старки» (к 100‑летию Ю. Друниной) и др. В 2026 году прошла во второй тур V Всероссийского музыкально‑поэтического конкурса «Русских слов душа» им. В. Ф. Бокова.
Е.Н.ГРУШИХИНА - Произведения ⤵️
Дева-Русь
И когда утихнет последний бой, поминальный бой,
Оглуши́т финальным аккордом нахлынувшая весна,
Распахнётся небесный купол – лазорево - голубой,
Я увижу тебя, родную заплаканную, у окна.
Подлечу поближе – как же крылья мои легки,
Как прозрачен стан, разве ликом чрезмерно бел,
А когда отходил я ко Господу на берегу реки,
Замолчали враги и орудия, но кто-то тихонько пел
Обережную песню, о том, как взошла луна,
Как повисли звёзды на ниточках у воды,
Я не видел лица́ поющей, но голоса глубина
Не дала усомниться в том, кто певунья.
Певунья – ты.
И звучал этот дивный голос, мольбой звучал,
Разливался по глади израненного Донца,
В нём жила вековая молитвенная печаль,
И начала в той песне не было, не было в ней конца.
Под такие песни из недр земли ключи
Бьют. Возводится храм, оживает разбитый дом,
Только пой, родная хорошая – не молчи,
Даже если петь удается тебе с трудом.
Отступают бесы, а с ними – война и грусть,
Наполняются вены Земли, прибывает сил.
И склоняет в венце ромашковом голову Дева – Русь,
Чтобы память о павших, на веки вечные, воскресить.
Дальний Восток
/Посвящение дочери/
Я увезу тебя на Дальний,
Прошитый сопками, Восток.
Там, по небесной наковальне,
Штормов грохочет молоток.
И ты – дитя равнины Русской,
Вмиг разрумянишься как блин –
Хребтами древними приплюснут,
Волхвует Сихотэ-Алинь.
Из толщи недр мезозойских,
Из вулканических пород –
Кристаллизуется приморский
Благожелательный народ.
И солнца утреннего лаской
Согреты, словно ручейки –
Вдоль по Амурской* и Светланской*
Помчатся славные деньки.
Лети, лети, моя родная –
/Трап самолёта, как трамплин/
—
Туда, где гладит длань земная,
Хребтов морщины разминая,
Горбатый Сихотэ-Алинь.
** Амурская и Светланская – улицы в г. Владивосток
На подмосковной даче в Востряково
«В деревне Бог живёт не по углам»
/И. Бродский/
Как хорошо, когда тебе пятнадцать,
И у тебя есть дедушка и ба,
И ты еще способна восторгаться
Тем, что у неба кромка голуба.
До подмосковной дачи в Востряково
Летишь электропоездом мечты,
Подумаешь – сидения дубовы,
Зато воздушна и пластична ты!
От станции – три километра полем,
Ступаешь в колокольчиковый рай,
В котором воздух росами намолен,
А травушка потворствует ветрам.
Идёшь себе, не то – дитя природы,
Не то – подросток в де́вичьих страстях,
Не метеозависим от погоды,
Не ищешь катастрофы в новостях.
Идёшь себе. Как прежде – пруд болотист,
Всё мшистее и лиственнее лес.
А солнышка полуденного оттиск
Лисичками рассыпан по земле.
Скрипучее визжание калитки,
Мурлыканье соседского кота.
Ты чувствуешь любовь в переизбытке
И та любовь не может перестать.
Она ночует в глади васильковой,
А по утрам над крышами парит,
—
На подмосковной даче в Востряково,
Где каждый шорох с Богом говорит.
Папа катится на велике
«— Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу. –
Тихо ответили жители:
— Это на том берегу.»
/Николай Рубцов/
Запоро́шило, завьюжило,
Как полсотни лет назад.
Снег кокосовыми стружками
Устилает «город - сад».
И не плачется, не воется –
День заботами увит,
А судьба моя – раскольница,
Оморочить норовит.
А судьба моя – Путятишна,
Позабавилась сполна,
С языка снимаясь ятями,
Истончаясь как струна.
Нараспев привольно стонется,
Как шарманку ни крути.
А судьбина вражьей конницей,
Басурмановой, летит.
Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.
Ниспадают перламутрово
Серьги старенькой ольхи,
Тополя с глазами мудрыми –
Как святые из стихир.
Ясноокая провинция,
Детства нежная душа,
Там и булка круглолицая,
Будто радости ушат.
Пролечу вечерней зорюшкой
Мимо булочной, в кино.
Далеко́-далёко горюшко
Для меня припасено.
Обогнув речушки старицу,
Окажусь на мостовой –
Самоцветами хрусталится,
Городок вовек живой.
По ссутуленному мостику
Вдоль по радуге сбежать
В край, где папе двадцать
с хвостиком,
Ну, а маме – срок рожать.
Перелётными апрелями,
Январями из слюды,
Папа катится на велике,
Оставаясь молодым.
И не ведает, хороший мой,
В небе делая круги,
Что метелью запорошенный,
Он – трагически погиб.
—
Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.
Радуйся, Невесто Неневестная
Ратуйте, молитвенники, радуйтесь,
Ангел Божий – прочная броня!
Он своим не обойдет предстательством
Хворую согбенную – меня.
Стоит только выйти за околицу,
Во́роги проклятые снуют,
Знаю, Михаил Архангел молится,
Защищая Родину мою.
Знаю, войско собирает крепкое
Там высо́ко где-то, в небеси, –
До чего же жить на свете лепо мне
Под покровом матушки-Руси!
Над её березками плакучими,
Купол возвышается златой,
Уплывает в небо новомученик,
Утром – воин, вечером – святой.
И его душа тебе ответствует
На вопросы, с горних берегов.
—
Радуйся, Невесто Неневестная
Воскресенью Сына своего!
О Родине писать я не умею
О Родине писать я не умею,
Я с Родиной молитвой говорю, –
Её ветров беззвучием немею,
Студёностью ключей животворю.
Как на погосте хлипенькая верба
Страдальчески заглядывает в высь, –
Так Русь крестами окунулась в небо,
Отмаливая мёртвых и живых.
Кликушествуют вещие метели,
Свирепствуя в окопе над бойцом, –
Так прадед упокоился под Ельней,
А правнук лёг под Северским Донцом.
Казалось бы, шагнув через столетье,
Душой преобразился человек,
Но то, что недобито в сорок третьем,
Перекатилось в двадцать первый век.
О Родине писать я не умею, –
Я с Родиной как с речкой говорю,
Благоуханьем трав её пьянею,
За маковки церквей благодарю,
–
А кровь ее божественным еле́ем
К Победному стекает алтарю.
Мой день живёт с оконцем на восток
Мой день – курьер, идти приговорён
По перешейкам вымощенных улиц,
И позвоночный столб его, ссутулясь,
Протрузиями смыслов испещрён.
В душе́ – великовозрастный пацан,
Мой день – и сиротлив, и непригляден.
Поправит осень охровые пряди
Листвы – у пожелтелого лица.
Мой день живёт с оконцем на восток.
Проклюнув скорлупу анабиоза,
Поэзия заковыляла прозой,
Бродяжничая в твидовом пальто.
Как по́суху ступает по воде,
То говорлив, то вовсе бессловесен,
То пономарь, то инок, то повеса,
То истовый молитвенник – мой день.
А что потом случится, что потом?
Когда луна на ниточке повиснет –
Напившись эля, загорланит висы
Пропащий скальд из цирка шапито.
Распустится целебный любисток
К заутрене, вальсируя над миром,
Чтобы пролить врачующее миро,
В твое окошко с видом на восток.
Женская элегия
А на улице царит тишь да гладь.
Что ж кручинится душа поутру?
От того ли, что и жить – не жила,
От того ли, что – не живши умру?
Бурной реченькой любовь утекла,
Запетляла на чужой стороне.
Отчего ж не додарила тепла,
Не дозволила нуждаться во мне?
Отчего ж не сохранила любовь,
К Берегине возоплю: «Сбереги!»
Среди тысяч безымянных шагов
Ненаглядного узнаю шаги.
Станет осень ветродуями рвать
Горемычечное сердце мое,
Только знаю – двум смертям не бывать,
Коль единственной пора настаёт.
Выйду в поле на вечерней заре,
Отмотаю в никуда три версты,
Бабья доля – от любви не сгореть,
Словно звёздочка тихонько остыть.
Словно звездочка тихонько остыть –
Ни возлюбленной не став, ни женой.
Обратятся облаков лоскуты
В пестротканное небес полотно.
Плачь, жалейка, до грядущей весны,
Да в грудине воскреси благодать,
Чтоб подснежниками вызрела сныть.
—
Чтоб до милого – рукою подать.
Любовь, я уезжаю, до свиданья
Любовь, я уезжаю, до свиданья.
Моих иллюзий жухлая листва,
В муку перемололась в жерновах,
На мельнице, где звуки и слова
Просеялись сквозь сито мирозданья.
Отчаливаю, город крепко спит.
Окаменели сомкнутые веки.
Скамейки скверов, фонари, аптеки
Скорбят, и закрутились человеки
в Санса́ре искупительных планид.
Мой чемодан сегодня без колёс,
И опоздал на ярд веков возничий, –
Безбожно стар, угрюм и безъязычен,
Он мчит без разделительных полос,
Исполнясь неотвратности величьем, –
Как инфернален лик его античный.
О, Хронос! О незыблемый колосс!
А в голове – пустотности провал,
Как будто бы Господь поцеловал
В уста синюшные, и затянул на шее
Оттикавшего времени петлю.
—
И вот вишу в петле, не разумея –
Я умираю или же люблю?
Мне нравится писать о янтаре
Мне нравится писать о янтаре, –
Его смолистой солнечной природе,
В нём рыжие веснушки колобродят,
Балтийских сосен хвойное амбре, –
И мы с тобой хмельны не по погоде.
И мы с тобой. И мы, и мы, и мы
Ступаем в завихренчатые дюны,
По щиколотку аж. Momento uno, –
От вожделенья плавятся умы,
От радости мгновенья семиструнны.
Взмыл над Палангой неба палантин,
Раскинулся в барашках беспризорных.
На звуковых дорожках плачет Стинг,
А нам с тобой смеяться не зазорно, –
Как скоротечен молодости миг!
Судёнышко качается ли, бриг
В лазурной блюмариновой нирване?
И всякий, кто любовью оболванен,
Хватает с неба звёзды - янтари,
Не ведая смертей и расставаний,
Не ощущая времени вериг.
С воздушностью лебяжьего пера
Порхают над балтийским побережьем
Былая юность, трепетность и нежность.
И кофе свежесваренный с утра,
Из рук любимых, также неизбежен,
Как неизбежны завтра и вчера.
Дай только горницу прибрать
Настанет время умирать,
И призовёт Господь.
Я удивлюсь:
– Уже пора?
Дай только горницу прибрать,
Клубнику прополоть.
А дочь приедет – кто же ей
Салатик покрошит?
Молю, хотя б на пару дней
Отсрочь загробное турне,
Возничий, не спеши.
За тиканьем часов – кредит.
Одобри, акцептуй.
Мой тихий безотрадный быт –
Продли его. Как сладко быть
Мгновеньем – там и тут.
Вживаться в утреннюю хтонь,
А в сердцевине дня
Узреть – как розовый бутон
Благоухает. Вот за что –
Смерть предпочла меня?
За краем – райский вертоград
ли?
Гиблый бурелом?
Мой домик – на семи ветрах,
Дай только горницу прибрать,
Клубнику прополо...
***
Солдатам убиенным не узнать
По ком скорбят заплаканные ивы,
И журавлиный клин неторопливо
Баюкает небес голубизна.
Баюкает небес голубизна,
В ней каждый атом дивен и лазорев.
Раскинь крыла́ как паруса над морем, –
Там пенится курчавая волна.
Там пенится курчавая волна,
Клеймит ярило жаркими лучами.
А клин летит – его полёт нечаян.
И смерть нечаянна. Безвременна,
шальна.
Безвременна. Глухи́ её шаги.
Таится согляда́таем пугливым.
Как хорошо, что все у Бога живы,
И даже тот, кто в рубище погиб.
Как хорошо, что на исходе дней,
Весна и лето будут неизменны.
Придут живые у́мершим на смену
И кто-нибудь придёт на смену мне,
Напишет лучше, звонче, горячей.
А я, сорвавшись с мраморных петуний,
Застыну, словно бабочка-шептунья,
У юного пиита на плече.
Кассеты времени
Взять окунуться в прошлое –
Ретроспектакль чувств,
Аж с головой укутаться
В льняное его сукно.
«Я та́к хочу быть с тобой» –
Ревёт молодой Бутусов,
И сухоцветы рвутся
Бабочками в окно.
Вот, улыбаюсь зеркалу,
Прыгаю в зазеркалье,
Благоуханье юности –
За васильками глаз.
Только бы не увял он –
Божий цветочек аленький.
Только бы не померк он –
Кроткой души алмаз.
В ёмких кассетах времени
Музыка не стареет,
И на магнитных лентах
Слышен эпохи вой.
Не потревожьте ангелов –
Жителей Эмпире́и,
Не обесценьте нетленку
Звезды́ по имени Цой.
Промыслом Божьим крутится
Кассета в небесной манне,
И голос на ней – громаден,
Пророчествует и скорбит.
Под тёмной вуалью, сжав руки,
Бледнеет Ахматова Анна,
–
В тумане, под Петроградом
Её Гумилёв – убит.
К 100-летию со дня гибели Сергея Есенина
Где-то там, в Англетере, в свечении модных люстр,
В сердцевине страны и в её пропито́м подбрюшье,
Был ли полон стакан, в то мгновение, был ли пуст?
Исаа́кий* крови́т – богоборческим злом разрушен.
Над твоими березками – Родины едок дым,
У речушки твоей – поросло камышами устье.
Ты один в Англетере и смертной тоской томим,
Отдохни, Серёжа, даст Бог, поутру́ отпустит.
Исцели же, Господи, «люди Твоя» больных!
«Человеком чёрным» рассвет ползёт неизменно,
Петроград, Ленинград — его площади так тесны,
Его реки вспороты, синькой бурлят по венам.
Примелькался Эрлих**. На кой он пришёл в тот час?
И не друг, и не враг. Ни краю́шка, ни серединка.
«До свидания, друг мой...». Вот только не надо в пляс,
Балагурьте не слишком – де пьяница и паяц.
Отчего же народец отплясывал на поминках?
Да прозри же, Господи, «люди Твоя» слепых.
Потолок в Англетере высок, отчего же упало небо?
На чужой стороне не случилось святой тропы,
«Гой ты, Русь...» – молельня от це́рковки до избы,
Где поют тропарь и заздравные служат требы.
Отдохни, Серёжа. Как просто навек уснуть,
В ленинградскую стужу шагнув из рязанского лета,
Чтоб черёмуху белую словом облечь в весну,
Воспевая Россию – единственную, одну.
—
И родиться – поэтом. И умереть – поэтом.
*Исаакий — Исаакиевский собор. Окна гостиницы «Англетер» выходят на площадь Исаакиевского собора.
** Эрлих — Вольф Эрлих. Друг Сергея Есенина в последние два года жизни поэта. По одной из версий причастен к убийству Есенина.
Февраль. Чернил не достаю
/Б. Пастернаку/
«Февраль. Достать чернил и плакать»
/ Борис Пастернак/
Февраль. Чернил не достаю.
Не причитаю и не плачу.
В душе – согласье и уют,
А милостыня – на удачу.
Поэзы старая тетрадь,
Страниц застираны лохмотья.
Не собираюсь умирать,
Однако на́ сердце дремотно.
И что? Отдаться февралю?
Негоднику в овечьей шкуре?
Он градус устремил к нулю,
Порошей лёд заштукатурив.
Февраль готовит снегопад,
А может жижу или падаль?
И от такого снегопада
Ложатся строки невпопад.
Февраль. А классик был неправ,
Хоть и люблю я Пастернака.
Рядком сажаю буквы на́ кол,
Портняжкой засучив рукав.
Измерив в миллимоль на литр
Своё блошиное искусство,
Февраль вытравливаю дустом.
—
А он – чернилами разлит.
Кудесник – март
/Идёт- гудёт Зелёный Шум,
Зелёный Шум, весенний Шум./
Николай Некрасов
Слететь с катушек на пороге марта,
Вдыхая желтоцветие мимоз,
И, вот, идёшь, сошедшая с ума ты,
На шагомер земные дни наматывая, –
А небо! Небо – медный купорос.
Вдруг синева небесная расплещется
По перышкам нахохлившихся птиц –
Весна поёт соловушками вещими,
В тебе воркует маленькая женщина,
Лети, голубка вешняя, лети!
И зашкварчит подсолнечное солнышко,
Разлившись по земной сковороде,
Испить любовь до краешка, до донышка –
Плывёт ветхозаветное судёнышко,
Спасительным ковчегом по воде.
И двое в нём. В печали или в радости,
Ночь коротают в истовой мольбе.
Петляет жизнь – судоку и шарадами,
Которые разгадывать тебе.
«Идёт-гудёт зелёный» или розовый, –
Некрасов то́чен, что ни говори!
Кудесник - март – до одури мимозовый,
Врывается волшбой в календари.
Неотвратимы поэта пути
В старом пальто затеряется всё:
Мелочи россыпь, билет куда-то, но, –
Пьяный водитель судьбу рассёк
Чью-то. На две календарные даты.
И не уехать уже, не убыть,
Не улететь «Шереметьево – море».
Движутся тучи – живые гробы,
Солнце желтушное – крематорий.
Шарит в карманах усопшего вор,
Что он украсть у покойника грезит?
Там, вместо денег, реликтовый сор,
А из него прорастает поэзия.
В горних пенатах царит полумрак:
Из-за гардины взирает задёрнутой,
Тайный, но явный Борис Пастернак –
Литературы и маг, и подёнщик.
В доме – один, Переделкино спит,
Ошеломлён полуночными видами.
— Как Вам живётся на небе, пиит,
Голос эпохи, Борис Леонидович?
Времени много, но времени жаль.
Перешагнув петроградские лужицы,
Строгая Анна срывает вуаль,
А в голове её кружатся, кружатся
Строчками бабочки. Взмыв на цветки,
Живостью рифм как бальзамом согреты и,
Будет перчатка с левой руки,
Спешно, на правую руку надета.
Много ли, мало ли кануло лет, –
Всякое горькое стерпит бумага,
Но земляники кладбищенской нет,
О, земляники кладбищенской нет
Слаще! Марина простила Елабугу.
В старом пальто танцевать взаперти,
Не выходя из удушливой комнаты,
Станет Иосиф. Ведь как ни крути, –
Неотвратимы поэта пути.
—
Есть вероятность остаться непонятым.
Возьми кота, возьми его, возьми
Возьми кота, возьми его, возьми
Туда, где кошки не были людьми,
А люди были кошками когда-то,
Перешагнув незримо из девятой
Кошачьей жизни. В человечий мир.
Возьми его – он полон чепухи,
Мурлыча, упивается рассветом.
Нашёптывает гражданам-поэтам
Трёхцветные и рыжие стихи.
Он – маг, отшельник и иерофа́нт*,
Он выпадает тем, кто вопрошает.
Возьми кота. Подумаешь, лишайный,
Зато с котом полнейшая лафа.
Жалей его, как дитятко, жалей,
Очеловечь кота домашним пледом,
Смолчи о том, поговори об этом –
И станет осень чуточку теплей.
Возьми кота, хворобого, возьми!
Доказывай, как славно быть людьми,
Молекулой качаясь в биосфере.
—
И всё тебе простит кошачий бог,
И даже то, что твой простить не смог.
Они договорятся. Будь уверен.
*— Маг, Отшельник, Иерофа́нт (жрец) — старшие арканы в картах Таро
И когда утихнет последний бой, поминальный бой,
Оглуши́т финальным аккордом нахлынувшая весна,
Распахнётся небесный купол – лазорево - голубой,
Я увижу тебя, родную заплаканную, у окна.
Подлечу поближе – как же крылья мои легки,
Как прозрачен стан, разве ликом чрезмерно бел,
А когда отходил я ко Господу на берегу реки,
Замолчали враги и орудия, но кто-то тихонько пел
Обережную песню, о том, как взошла луна,
Как повисли звёзды на ниточках у воды,
Я не видел лица́ поющей, но голоса глубина
Не дала усомниться в том, кто певунья.
Певунья – ты.
И звучал этот дивный голос, мольбой звучал,
Разливался по глади израненного Донца,
В нём жила вековая молитвенная печаль,
И начала в той песне не было, не было в ней конца.
Под такие песни из недр земли ключи
Бьют. Возводится храм, оживает разбитый дом,
Только пой, родная хорошая – не молчи,
Даже если петь удается тебе с трудом.
Отступают бесы, а с ними – война и грусть,
Наполняются вены Земли, прибывает сил.
И склоняет в венце ромашковом голову Дева – Русь,
Чтобы память о павших, на веки вечные, воскресить.
Дальний Восток
/Посвящение дочери/
Я увезу тебя на Дальний,
Прошитый сопками, Восток.
Там, по небесной наковальне,
Штормов грохочет молоток.
И ты – дитя равнины Русской,
Вмиг разрумянишься как блин –
Хребтами древними приплюснут,
Волхвует Сихотэ-Алинь.
Из толщи недр мезозойских,
Из вулканических пород –
Кристаллизуется приморский
Благожелательный народ.
И солнца утреннего лаской
Согреты, словно ручейки –
Вдоль по Амурской* и Светланской*
Помчатся славные деньки.
Лети, лети, моя родная –
/Трап самолёта, как трамплин/
—
Туда, где гладит длань земная,
Хребтов морщины разминая,
Горбатый Сихотэ-Алинь.
** Амурская и Светланская – улицы в г. Владивосток
На подмосковной даче в Востряково
«В деревне Бог живёт не по углам»
/И. Бродский/
Как хорошо, когда тебе пятнадцать,
И у тебя есть дедушка и ба,
И ты еще способна восторгаться
Тем, что у неба кромка голуба.
До подмосковной дачи в Востряково
Летишь электропоездом мечты,
Подумаешь – сидения дубовы,
Зато воздушна и пластична ты!
От станции – три километра полем,
Ступаешь в колокольчиковый рай,
В котором воздух росами намолен,
А травушка потворствует ветрам.
Идёшь себе, не то – дитя природы,
Не то – подросток в де́вичьих страстях,
Не метеозависим от погоды,
Не ищешь катастрофы в новостях.
Идёшь себе. Как прежде – пруд болотист,
Всё мшистее и лиственнее лес.
А солнышка полуденного оттиск
Лисичками рассыпан по земле.
Скрипучее визжание калитки,
Мурлыканье соседского кота.
Ты чувствуешь любовь в переизбытке
И та любовь не может перестать.
Она ночует в глади васильковой,
А по утрам над крышами парит,
—
На подмосковной даче в Востряково,
Где каждый шорох с Богом говорит.
Папа катится на велике
«— Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу. –
Тихо ответили жители:
— Это на том берегу.»
/Николай Рубцов/
Запоро́шило, завьюжило,
Как полсотни лет назад.
Снег кокосовыми стружками
Устилает «город - сад».
И не плачется, не воется –
День заботами увит,
А судьба моя – раскольница,
Оморочить норовит.
А судьба моя – Путятишна,
Позабавилась сполна,
С языка снимаясь ятями,
Истончаясь как струна.
Нараспев привольно стонется,
Как шарманку ни крути.
А судьбина вражьей конницей,
Басурмановой, летит.
Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.
Ниспадают перламутрово
Серьги старенькой ольхи,
Тополя с глазами мудрыми –
Как святые из стихир.
Ясноокая провинция,
Детства нежная душа,
Там и булка круглолицая,
Будто радости ушат.
Пролечу вечерней зорюшкой
Мимо булочной, в кино.
Далеко́-далёко горюшко
Для меня припасено.
Обогнув речушки старицу,
Окажусь на мостовой –
Самоцветами хрусталится,
Городок вовек живой.
По ссутуленному мостику
Вдоль по радуге сбежать
В край, где папе двадцать
с хвостиком,
Ну, а маме – срок рожать.
Перелётными апрелями,
Январями из слюды,
Папа катится на велике,
Оставаясь молодым.
И не ведает, хороший мой,
В небе делая круги,
Что метелью запорошенный,
Он – трагически погиб.
—
Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.
Радуйся, Невесто Неневестная
Ратуйте, молитвенники, радуйтесь,
Ангел Божий – прочная броня!
Он своим не обойдет предстательством
Хворую согбенную – меня.
Стоит только выйти за околицу,
Во́роги проклятые снуют,
Знаю, Михаил Архангел молится,
Защищая Родину мою.
Знаю, войско собирает крепкое
Там высо́ко где-то, в небеси, –
До чего же жить на свете лепо мне
Под покровом матушки-Руси!
Над её березками плакучими,
Купол возвышается златой,
Уплывает в небо новомученик,
Утром – воин, вечером – святой.
И его душа тебе ответствует
На вопросы, с горних берегов.
—
Радуйся, Невесто Неневестная
Воскресенью Сына своего!
О Родине писать я не умею
О Родине писать я не умею,
Я с Родиной молитвой говорю, –
Её ветров беззвучием немею,
Студёностью ключей животворю.
Как на погосте хлипенькая верба
Страдальчески заглядывает в высь, –
Так Русь крестами окунулась в небо,
Отмаливая мёртвых и живых.
Кликушествуют вещие метели,
Свирепствуя в окопе над бойцом, –
Так прадед упокоился под Ельней,
А правнук лёг под Северским Донцом.
Казалось бы, шагнув через столетье,
Душой преобразился человек,
Но то, что недобито в сорок третьем,
Перекатилось в двадцать первый век.
О Родине писать я не умею, –
Я с Родиной как с речкой говорю,
Благоуханьем трав её пьянею,
За маковки церквей благодарю,
–
А кровь ее божественным еле́ем
К Победному стекает алтарю.
Мой день живёт с оконцем на восток
Мой день – курьер, идти приговорён
По перешейкам вымощенных улиц,
И позвоночный столб его, ссутулясь,
Протрузиями смыслов испещрён.
В душе́ – великовозрастный пацан,
Мой день – и сиротлив, и непригляден.
Поправит осень охровые пряди
Листвы – у пожелтелого лица.
Мой день живёт с оконцем на восток.
Проклюнув скорлупу анабиоза,
Поэзия заковыляла прозой,
Бродяжничая в твидовом пальто.
Как по́суху ступает по воде,
То говорлив, то вовсе бессловесен,
То пономарь, то инок, то повеса,
То истовый молитвенник – мой день.
А что потом случится, что потом?
Когда луна на ниточке повиснет –
Напившись эля, загорланит висы
Пропащий скальд из цирка шапито.
Распустится целебный любисток
К заутрене, вальсируя над миром,
Чтобы пролить врачующее миро,
В твое окошко с видом на восток.
Женская элегия
А на улице царит тишь да гладь.
Что ж кручинится душа поутру?
От того ли, что и жить – не жила,
От того ли, что – не живши умру?
Бурной реченькой любовь утекла,
Запетляла на чужой стороне.
Отчего ж не додарила тепла,
Не дозволила нуждаться во мне?
Отчего ж не сохранила любовь,
К Берегине возоплю: «Сбереги!»
Среди тысяч безымянных шагов
Ненаглядного узнаю шаги.
Станет осень ветродуями рвать
Горемычечное сердце мое,
Только знаю – двум смертям не бывать,
Коль единственной пора настаёт.
Выйду в поле на вечерней заре,
Отмотаю в никуда три версты,
Бабья доля – от любви не сгореть,
Словно звёздочка тихонько остыть.
Словно звездочка тихонько остыть –
Ни возлюбленной не став, ни женой.
Обратятся облаков лоскуты
В пестротканное небес полотно.
Плачь, жалейка, до грядущей весны,
Да в грудине воскреси благодать,
Чтоб подснежниками вызрела сныть.
—
Чтоб до милого – рукою подать.
Любовь, я уезжаю, до свиданья
Любовь, я уезжаю, до свиданья.
Моих иллюзий жухлая листва,
В муку перемололась в жерновах,
На мельнице, где звуки и слова
Просеялись сквозь сито мирозданья.
Отчаливаю, город крепко спит.
Окаменели сомкнутые веки.
Скамейки скверов, фонари, аптеки
Скорбят, и закрутились человеки
в Санса́ре искупительных планид.
Мой чемодан сегодня без колёс,
И опоздал на ярд веков возничий, –
Безбожно стар, угрюм и безъязычен,
Он мчит без разделительных полос,
Исполнясь неотвратности величьем, –
Как инфернален лик его античный.
О, Хронос! О незыблемый колосс!
А в голове – пустотности провал,
Как будто бы Господь поцеловал
В уста синюшные, и затянул на шее
Оттикавшего времени петлю.
—
И вот вишу в петле, не разумея –
Я умираю или же люблю?
Мне нравится писать о янтаре
Мне нравится писать о янтаре, –
Его смолистой солнечной природе,
В нём рыжие веснушки колобродят,
Балтийских сосен хвойное амбре, –
И мы с тобой хмельны не по погоде.
И мы с тобой. И мы, и мы, и мы
Ступаем в завихренчатые дюны,
По щиколотку аж. Momento uno, –
От вожделенья плавятся умы,
От радости мгновенья семиструнны.
Взмыл над Палангой неба палантин,
Раскинулся в барашках беспризорных.
На звуковых дорожках плачет Стинг,
А нам с тобой смеяться не зазорно, –
Как скоротечен молодости миг!
Судёнышко качается ли, бриг
В лазурной блюмариновой нирване?
И всякий, кто любовью оболванен,
Хватает с неба звёзды - янтари,
Не ведая смертей и расставаний,
Не ощущая времени вериг.
С воздушностью лебяжьего пера
Порхают над балтийским побережьем
Былая юность, трепетность и нежность.
И кофе свежесваренный с утра,
Из рук любимых, также неизбежен,
Как неизбежны завтра и вчера.
Дай только горницу прибрать
Настанет время умирать,
И призовёт Господь.
Я удивлюсь:
– Уже пора?
Дай только горницу прибрать,
Клубнику прополоть.
А дочь приедет – кто же ей
Салатик покрошит?
Молю, хотя б на пару дней
Отсрочь загробное турне,
Возничий, не спеши.
За тиканьем часов – кредит.
Одобри, акцептуй.
Мой тихий безотрадный быт –
Продли его. Как сладко быть
Мгновеньем – там и тут.
Вживаться в утреннюю хтонь,
А в сердцевине дня
Узреть – как розовый бутон
Благоухает. Вот за что –
Смерть предпочла меня?
За краем – райский вертоград
ли?
Гиблый бурелом?
Мой домик – на семи ветрах,
Дай только горницу прибрать,
Клубнику прополо...
***
Солдатам убиенным не узнать
По ком скорбят заплаканные ивы,
И журавлиный клин неторопливо
Баюкает небес голубизна.
Баюкает небес голубизна,
В ней каждый атом дивен и лазорев.
Раскинь крыла́ как паруса над морем, –
Там пенится курчавая волна.
Там пенится курчавая волна,
Клеймит ярило жаркими лучами.
А клин летит – его полёт нечаян.
И смерть нечаянна. Безвременна,
шальна.
Безвременна. Глухи́ её шаги.
Таится согляда́таем пугливым.
Как хорошо, что все у Бога живы,
И даже тот, кто в рубище погиб.
Как хорошо, что на исходе дней,
Весна и лето будут неизменны.
Придут живые у́мершим на смену
И кто-нибудь придёт на смену мне,
Напишет лучше, звонче, горячей.
А я, сорвавшись с мраморных петуний,
Застыну, словно бабочка-шептунья,
У юного пиита на плече.
Кассеты времени
Взять окунуться в прошлое –
Ретроспектакль чувств,
Аж с головой укутаться
В льняное его сукно.
«Я та́к хочу быть с тобой» –
Ревёт молодой Бутусов,
И сухоцветы рвутся
Бабочками в окно.
Вот, улыбаюсь зеркалу,
Прыгаю в зазеркалье,
Благоуханье юности –
За васильками глаз.
Только бы не увял он –
Божий цветочек аленький.
Только бы не померк он –
Кроткой души алмаз.
В ёмких кассетах времени
Музыка не стареет,
И на магнитных лентах
Слышен эпохи вой.
Не потревожьте ангелов –
Жителей Эмпире́и,
Не обесценьте нетленку
Звезды́ по имени Цой.
Промыслом Божьим крутится
Кассета в небесной манне,
И голос на ней – громаден,
Пророчествует и скорбит.
Под тёмной вуалью, сжав руки,
Бледнеет Ахматова Анна,
–
В тумане, под Петроградом
Её Гумилёв – убит.
К 100-летию со дня гибели Сергея Есенина
Где-то там, в Англетере, в свечении модных люстр,
В сердцевине страны и в её пропито́м подбрюшье,
Был ли полон стакан, в то мгновение, был ли пуст?
Исаа́кий* крови́т – богоборческим злом разрушен.
Над твоими березками – Родины едок дым,
У речушки твоей – поросло камышами устье.
Ты один в Англетере и смертной тоской томим,
Отдохни, Серёжа, даст Бог, поутру́ отпустит.
Исцели же, Господи, «люди Твоя» больных!
«Человеком чёрным» рассвет ползёт неизменно,
Петроград, Ленинград — его площади так тесны,
Его реки вспороты, синькой бурлят по венам.
Примелькался Эрлих**. На кой он пришёл в тот час?
И не друг, и не враг. Ни краю́шка, ни серединка.
«До свидания, друг мой...». Вот только не надо в пляс,
Балагурьте не слишком – де пьяница и паяц.
Отчего же народец отплясывал на поминках?
Да прозри же, Господи, «люди Твоя» слепых.
Потолок в Англетере высок, отчего же упало небо?
На чужой стороне не случилось святой тропы,
«Гой ты, Русь...» – молельня от це́рковки до избы,
Где поют тропарь и заздравные служат требы.
Отдохни, Серёжа. Как просто навек уснуть,
В ленинградскую стужу шагнув из рязанского лета,
Чтоб черёмуху белую словом облечь в весну,
Воспевая Россию – единственную, одну.
—
И родиться – поэтом. И умереть – поэтом.
*Исаакий — Исаакиевский собор. Окна гостиницы «Англетер» выходят на площадь Исаакиевского собора.
** Эрлих — Вольф Эрлих. Друг Сергея Есенина в последние два года жизни поэта. По одной из версий причастен к убийству Есенина.
Февраль. Чернил не достаю
/Б. Пастернаку/
«Февраль. Достать чернил и плакать»
/ Борис Пастернак/
Февраль. Чернил не достаю.
Не причитаю и не плачу.
В душе – согласье и уют,
А милостыня – на удачу.
Поэзы старая тетрадь,
Страниц застираны лохмотья.
Не собираюсь умирать,
Однако на́ сердце дремотно.
И что? Отдаться февралю?
Негоднику в овечьей шкуре?
Он градус устремил к нулю,
Порошей лёд заштукатурив.
Февраль готовит снегопад,
А может жижу или падаль?
И от такого снегопада
Ложатся строки невпопад.
Февраль. А классик был неправ,
Хоть и люблю я Пастернака.
Рядком сажаю буквы на́ кол,
Портняжкой засучив рукав.
Измерив в миллимоль на литр
Своё блошиное искусство,
Февраль вытравливаю дустом.
—
А он – чернилами разлит.
Кудесник – март
/Идёт- гудёт Зелёный Шум,
Зелёный Шум, весенний Шум./
Николай Некрасов
Слететь с катушек на пороге марта,
Вдыхая желтоцветие мимоз,
И, вот, идёшь, сошедшая с ума ты,
На шагомер земные дни наматывая, –
А небо! Небо – медный купорос.
Вдруг синева небесная расплещется
По перышкам нахохлившихся птиц –
Весна поёт соловушками вещими,
В тебе воркует маленькая женщина,
Лети, голубка вешняя, лети!
И зашкварчит подсолнечное солнышко,
Разлившись по земной сковороде,
Испить любовь до краешка, до донышка –
Плывёт ветхозаветное судёнышко,
Спасительным ковчегом по воде.
И двое в нём. В печали или в радости,
Ночь коротают в истовой мольбе.
Петляет жизнь – судоку и шарадами,
Которые разгадывать тебе.
«Идёт-гудёт зелёный» или розовый, –
Некрасов то́чен, что ни говори!
Кудесник - март – до одури мимозовый,
Врывается волшбой в календари.
Неотвратимы поэта пути
В старом пальто затеряется всё:
Мелочи россыпь, билет куда-то, но, –
Пьяный водитель судьбу рассёк
Чью-то. На две календарные даты.
И не уехать уже, не убыть,
Не улететь «Шереметьево – море».
Движутся тучи – живые гробы,
Солнце желтушное – крематорий.
Шарит в карманах усопшего вор,
Что он украсть у покойника грезит?
Там, вместо денег, реликтовый сор,
А из него прорастает поэзия.
В горних пенатах царит полумрак:
Из-за гардины взирает задёрнутой,
Тайный, но явный Борис Пастернак –
Литературы и маг, и подёнщик.
В доме – один, Переделкино спит,
Ошеломлён полуночными видами.
— Как Вам живётся на небе, пиит,
Голос эпохи, Борис Леонидович?
Времени много, но времени жаль.
Перешагнув петроградские лужицы,
Строгая Анна срывает вуаль,
А в голове её кружатся, кружатся
Строчками бабочки. Взмыв на цветки,
Живостью рифм как бальзамом согреты и,
Будет перчатка с левой руки,
Спешно, на правую руку надета.
Много ли, мало ли кануло лет, –
Всякое горькое стерпит бумага,
Но земляники кладбищенской нет,
О, земляники кладбищенской нет
Слаще! Марина простила Елабугу.
В старом пальто танцевать взаперти,
Не выходя из удушливой комнаты,
Станет Иосиф. Ведь как ни крути, –
Неотвратимы поэта пути.
—
Есть вероятность остаться непонятым.
Возьми кота, возьми его, возьми
Возьми кота, возьми его, возьми
Туда, где кошки не были людьми,
А люди были кошками когда-то,
Перешагнув незримо из девятой
Кошачьей жизни. В человечий мир.
Возьми его – он полон чепухи,
Мурлыча, упивается рассветом.
Нашёптывает гражданам-поэтам
Трёхцветные и рыжие стихи.
Он – маг, отшельник и иерофа́нт*,
Он выпадает тем, кто вопрошает.
Возьми кота. Подумаешь, лишайный,
Зато с котом полнейшая лафа.
Жалей его, как дитятко, жалей,
Очеловечь кота домашним пледом,
Смолчи о том, поговори об этом –
И станет осень чуточку теплей.
Возьми кота, хворобого, возьми!
Доказывай, как славно быть людьми,
Молекулой качаясь в биосфере.
—
И всё тебе простит кошачий бог,
И даже то, что твой простить не смог.
Они договорятся. Будь уверен.
*— Маг, Отшельник, Иерофа́нт (жрец) — старшие арканы в картах Таро
─── ⋆⋅☆⋅⋆ ───
Оганес Григорьевич Мартиросян
(род. 16 июля 1983, Саратов) — российский поэт, прозаик.
─── ⋆⋅☆⋅⋆ ───
Биография - читать далее
Окончил СГУ им. Н. Г. Чернышевского по специальности "философия". Учился в аспирантуре в СГТУ им. Гагарина Ю.А. В 2008 стал лауреатом конкурса Поэтех в Воронеже. В 2009 — лауреатом конкурса Славянские традиции. В 2010 и 2011 годах стал участником фестиваля Любимовка. В 2011 принял участие в Форуме молодых писателей СЭИП и Омской лаборатории современной драматургии. В 2012 — занял второе место на конкурсе Евразия. В 2014 попал в список победителей конкурса Новая пьеса для детей.
Публиковался в журналах: Textonly, Нева, Волга, Волга 21 век, День и ночь, Юность, Новая Юность, Простор, Дарьял, Флорида, Воздух, Южная звезда, Русский Динозавр, Скобы, Альдебаран, 45-я Параллель, Формаслов и др.
Также в альманахах Василиск, Литэра и Другой берег. В 2019 году в издательстве Чтиво вышел роман Кубок войны и танца. В 2020 году в издательстве Кубик была издана книга стихов Поезд Москва-Нью-Йорк. В том же году в издательстве Эксмо Digital стали доступны книги стихов День войны, Женщина Антарктида, Mix fight поэзии, Охота на кавказских мужчин и романы Первые дни империи, Баренцева весна и Человек как iPhone. В 2021 году издательство Эксмо опубликовало роман Небо Мадагаскар. В том же году стал лауреатом премии Золотое перо Руси и занял второе место на Турнире поэтов в Саратове. В 2022 году издательство Чтиво выпустило роман Достоевские дни. И тогда же стал полуфиналистом конкурса Золото русской литературы и вторично лауреатом премии Золотое перо Руси. В области драматургии добился успеха в конкурсе «Stories», попав в шорт-лист. В 2023 году получил премию Золотое перо Руси в третий раз. В 2024 дошел до полуфинала конкурса «В начале было слово». В том же году попал в число победителей конкурса «Молодые люди». Пьеса «Взятие мужика» переведена на английский язык, стихи — на армянский.
О.Г.МАРТИРОСЯН - Произведения ⤵️
Надюше
Выпили с тобой когда-то водки
И с тобой в постели возлегли.
Мы поплыли так с тобой на лодке,
Что преобразились в корабли.
Лодка превратилась в пароходы —
Те друг в друга врезались тогда.
Мы с тобою вышли из народа
И в него вернулись навсегда.
Чтобы просвещать народ стихами,
Пьесами, лечением, детьми.
Посидели мы в театре драмы —
Действовали там в то время СМИ.
Освещали действие и факты
Сцену разорвавших душ и тел.
Да, сегодня Сталин есть редактор,
Где «не издавать его» — расстрел.
* * *
Китайцы придумали порох и пули
И после забыли о них навсегда.
Площадка. Мужчина на сломанном стуле
Берет государства, берет города.
Глотает один жигулевское пиво
И курит с девчонкой соседской вдвоем.
Разбитая едет по городу «Нива»,
Похожая очень на металлолом.
Шагает ребенок с собакой по полю
(Собака в ошейнике, на поводке).
Какую-то чушь в телевизоре порет
Старуха на стреме и на умняке.
Она говорит про Канары и Кубу,
Про тысячи мертвых индейцев шутя.
…Встречаются разного пола два трупа —
Живое на свет производят дитя.
* * *
Слепой музыкант
Он посмотрел лишь белками вокруг
И увидал и Сатурн, и Юпитер.
Мама его обняла парой рук,
Вытерла кашей запачканный свитер.
В космос его повела за собой,
Где целовала одними глазами.
Парень соседский — нахальный, тупой —
На слепыша покушался камнями.
Целился в каждый неслыханный глаз —
Тот походил на гражданское небо,
Так как военное — Крым и Кавказ.
И спотыкаться о небо нелепо.
Встать свое тело над ним торопя.
Знают норвежцы, литовцы, эстонцы:
Если не видят глаза у тебя,
Значит ты зришь только черное солнце.
* * *
Памяти Михаила Хена
Пили в аспирантуре вино
(Не кончалось в то время оно.
Изливалось, как дождик, с небес).
Ты не умер, ты в Энгельсе, здесь.
Ты на пару с девчонкой идешь.
Алкогольный засох в небе дождь.
Протрезвление быстро пришло.
Ты пошел побеждать это зло.
Только зло — это часть нас самих.
И об этом и проза, и стих.
В них потребности нету теперь.
И табличка украсила дверь.
Может, стену вблизи от нее.
Под ружье — ты солдат! — под ружье.
Пуля-дура была не слепа.
И твоя завершилась борьба.
Стала каплей живого дождя.
Что ты понял, наверх уходя?
— Перед тем, как скончаемся мы,
Мы бессмертными станем людьми.
* * *
Бродскому
Стояли одни вы вблизи парапета,
Куря сигарету живую взатяг.
Кончалось последнее в городе лето —
Наверно, в нем были Барто и Маршак.
Они догорали листами на небе —
Шумели то тополь, то ясень, то дуб.
И голубь хромой всё выпрашивал хлеба —
Его подстрелил из окна Скалозуб.
Огромную ненависть к миру животных
Герой Грибоедова в том проявил.
Вы были курчавым, лысеющим, плотным —
Прошедшее время встает из могил.
Меняет легко на прыжок четвереньки:
Лететь вдвое проще падения вниз.
На деньги возможно купить даже деньги —
Вот так и на жизнь покупается жизнь.
* * *
Анастасии Генераловой
Приехала одна в Санкт-Петербург,
Утюжила ногами Моховую.
Великий здесь когда-то драматург
Левкоями украсил мостовую.
Здесь Бродский и Довлатов жили так,
Как умирает под ножом корова.
И Ленинград писавший Пастернак
О Ленинграде не сказал ни слова.
Все больше Переделкино творил,
Спускаясь босиком на завтрак к речке.
Премного увидала детворы,
Взяла в столовой винегрет и гречку.
Хотела — виноградный сок, щавель
По правилам прохладного июля.
Мужчина вместе с женщиной — дуэль,
Где побеждает их ребенок — пуля.
* * *
Марии Медведевой
Человек с равнины или с гор?
С Эвереста и Казбека — боги.
Смотришь ты устало в монитор,
И массажа ожидают ноги.
На одной ноге вторая так,
Как лежат и отдыхают брёвна.
Твой любимый автор — Керуак:
Пишет он — Россия! — очень ровно.
И при этом дарит США.
Выкурив с подругой сигарету,
Воспарила в небеса душа.
Написала ты письмо поэту.
Не сказала «парень, отвали» —
Просто ток пустила переменный.
Человек «В дороге» от Земли
До глубин раскрывшейся вселенной.
* * *
Елене Калякиной
Ты играла в кафе «Арабелла»
Очень грустную музыку так,
Что рыдали Печорин и Бела.
Выла в такт тебе стая собак.
Угощения воем просила
И стояла вблизи — у ворот.
Ты гитару держала вполсилы,
Не найдя третьим пальцем аккорд.
Исполняла советские песни —
И звучали то Кинчев, то Цой.
В зале было привычно и пресно,
И дымок поднимался густой.
Был он цвета проколотой вены
И не ведал в сравнении мер.
…Это Цой. Это космос на сцене
В виде парня из КНДР.
* * *
Губанову
Ты бухал или в дурке лежал,
Где лечил свою шизофрению,
Ностальгию, тревогу, печаль.
Обожал ты кривую Россию.
Косоглазую родину ты
Выправлял операцией — скальпель
Опускался с большой высоты.
Снял с Молдовы и Грузии скальпы.
Обезглавил Армению так,
Что фонтан крови в небо стремился.
Ты кастрировал сотни собак
Для прикольного в космосе рилса.
Оприходовал крайнюю плоть,
Потушив о нее сигарету.
В 37 умирают поэты —
От репрессий того, кто Господь.
* * *
Довлатову
В магазине ты купил «Агдам»
И с женой бухал его повсюду.
Проходил среди господ и дам
И сдавал разбитую посуду.
Делал это очень не спеша,
Пятерней расчесывая космы.
Ты махнул отсюда в США,
А из США — в открытый космос.
* * *
Над зданиями и горами — небо.
Ломая представление свое
О том, что есть на стенах двух ружье,
Я выгляжу на улице нелепо.
Прокладываю в космос новый путь.
Бетховен был великим шахматистом,
Писателем, художником, штангистом,
Притом не композитором ничуть.
* * *
Валерию Шергину ко др
Наверно, гениальности достигли
И умерли в один и тот же миг
Мы в той игре, где все другие игры
Запрещены для Маш, Сергеев, Вик.
Нельзя играть в Сатурн или в Юпитер,
Над Марсом и Венерою кружа.
Усы от пива ты сегодня вытер,
Доверился концу карандаша.
Ты круто написал два диалога
И жареную рыбу взял себе.
В драматургии повторил Ван Гога,
С безумным человечеством в борьбе.
Поставил на смартфоне Цоя, Листа,
Отправился с девчонкой в кинозал.
…А на Земле мы все «Концлагеристы»,
Как Бродский перед смертью написал.
* * *
Бах
Мерещилось больное Иоганну,
Он долго по-немецки говорил,
Обматывая тканью рваной рану,
Которая осталась от могил.
Могилы — это часть руки и шеи:
Мы связаны с умершими весьма,
Пока висит поэт на батарее,
Сходя от удовольствия с ума.
Куря себя как будто сигарету —
Ну а бычок летит красиво в гроб.
И Иоганн накладывает вето
На сумерки сознания — сугроб.
Сидит с женой за столиком в Милане,
Чего с детьми своими захотел.
И там играет мертвым на органе
Среди таких же мертвых душ и тел.
* * *
Я вспоминаю класс и курс,
Тасуя их между собою.
Забыть друзей своих боюсь,
Они — солдат на поле боя.
За всех других от пули пал,
А смерть при этом однобока.
Идет по городу толпа
Стихотворений Такубоку.
Японец движется за всех,
И очень громко в небо плачет.
Мне полагается успех —
Не может в мире быть иначе.
С успехом я пойду вдвоем
Среди амбалов и креветок.
И умирает старый дом
Телами вновь рожденных деток.
* * *
На футболе играет Испания
И громит хорошо и легко
В поле статуи и изваяния.
Мяч уходит порой в молоко.
Не влетает в ворота он Кении,
Как священник, шагающий в храм.
Воскрешение есть возвращение
Из вселенной Гагарина к нам.
Выпили с тобой когда-то водки
И с тобой в постели возлегли.
Мы поплыли так с тобой на лодке,
Что преобразились в корабли.
Лодка превратилась в пароходы —
Те друг в друга врезались тогда.
Мы с тобою вышли из народа
И в него вернулись навсегда.
Чтобы просвещать народ стихами,
Пьесами, лечением, детьми.
Посидели мы в театре драмы —
Действовали там в то время СМИ.
Освещали действие и факты
Сцену разорвавших душ и тел.
Да, сегодня Сталин есть редактор,
Где «не издавать его» — расстрел.
* * *
Китайцы придумали порох и пули
И после забыли о них навсегда.
Площадка. Мужчина на сломанном стуле
Берет государства, берет города.
Глотает один жигулевское пиво
И курит с девчонкой соседской вдвоем.
Разбитая едет по городу «Нива»,
Похожая очень на металлолом.
Шагает ребенок с собакой по полю
(Собака в ошейнике, на поводке).
Какую-то чушь в телевизоре порет
Старуха на стреме и на умняке.
Она говорит про Канары и Кубу,
Про тысячи мертвых индейцев шутя.
…Встречаются разного пола два трупа —
Живое на свет производят дитя.
* * *
Слепой музыкант
Он посмотрел лишь белками вокруг
И увидал и Сатурн, и Юпитер.
Мама его обняла парой рук,
Вытерла кашей запачканный свитер.
В космос его повела за собой,
Где целовала одними глазами.
Парень соседский — нахальный, тупой —
На слепыша покушался камнями.
Целился в каждый неслыханный глаз —
Тот походил на гражданское небо,
Так как военное — Крым и Кавказ.
И спотыкаться о небо нелепо.
Встать свое тело над ним торопя.
Знают норвежцы, литовцы, эстонцы:
Если не видят глаза у тебя,
Значит ты зришь только черное солнце.
* * *
Памяти Михаила Хена
Пили в аспирантуре вино
(Не кончалось в то время оно.
Изливалось, как дождик, с небес).
Ты не умер, ты в Энгельсе, здесь.
Ты на пару с девчонкой идешь.
Алкогольный засох в небе дождь.
Протрезвление быстро пришло.
Ты пошел побеждать это зло.
Только зло — это часть нас самих.
И об этом и проза, и стих.
В них потребности нету теперь.
И табличка украсила дверь.
Может, стену вблизи от нее.
Под ружье — ты солдат! — под ружье.
Пуля-дура была не слепа.
И твоя завершилась борьба.
Стала каплей живого дождя.
Что ты понял, наверх уходя?
— Перед тем, как скончаемся мы,
Мы бессмертными станем людьми.
* * *
Бродскому
Стояли одни вы вблизи парапета,
Куря сигарету живую взатяг.
Кончалось последнее в городе лето —
Наверно, в нем были Барто и Маршак.
Они догорали листами на небе —
Шумели то тополь, то ясень, то дуб.
И голубь хромой всё выпрашивал хлеба —
Его подстрелил из окна Скалозуб.
Огромную ненависть к миру животных
Герой Грибоедова в том проявил.
Вы были курчавым, лысеющим, плотным —
Прошедшее время встает из могил.
Меняет легко на прыжок четвереньки:
Лететь вдвое проще падения вниз.
На деньги возможно купить даже деньги —
Вот так и на жизнь покупается жизнь.
* * *
Анастасии Генераловой
Приехала одна в Санкт-Петербург,
Утюжила ногами Моховую.
Великий здесь когда-то драматург
Левкоями украсил мостовую.
Здесь Бродский и Довлатов жили так,
Как умирает под ножом корова.
И Ленинград писавший Пастернак
О Ленинграде не сказал ни слова.
Все больше Переделкино творил,
Спускаясь босиком на завтрак к речке.
Премного увидала детворы,
Взяла в столовой винегрет и гречку.
Хотела — виноградный сок, щавель
По правилам прохладного июля.
Мужчина вместе с женщиной — дуэль,
Где побеждает их ребенок — пуля.
* * *
Марии Медведевой
Человек с равнины или с гор?
С Эвереста и Казбека — боги.
Смотришь ты устало в монитор,
И массажа ожидают ноги.
На одной ноге вторая так,
Как лежат и отдыхают брёвна.
Твой любимый автор — Керуак:
Пишет он — Россия! — очень ровно.
И при этом дарит США.
Выкурив с подругой сигарету,
Воспарила в небеса душа.
Написала ты письмо поэту.
Не сказала «парень, отвали» —
Просто ток пустила переменный.
Человек «В дороге» от Земли
До глубин раскрывшейся вселенной.
* * *
Елене Калякиной
Ты играла в кафе «Арабелла»
Очень грустную музыку так,
Что рыдали Печорин и Бела.
Выла в такт тебе стая собак.
Угощения воем просила
И стояла вблизи — у ворот.
Ты гитару держала вполсилы,
Не найдя третьим пальцем аккорд.
Исполняла советские песни —
И звучали то Кинчев, то Цой.
В зале было привычно и пресно,
И дымок поднимался густой.
Был он цвета проколотой вены
И не ведал в сравнении мер.
…Это Цой. Это космос на сцене
В виде парня из КНДР.
* * *
Губанову
Ты бухал или в дурке лежал,
Где лечил свою шизофрению,
Ностальгию, тревогу, печаль.
Обожал ты кривую Россию.
Косоглазую родину ты
Выправлял операцией — скальпель
Опускался с большой высоты.
Снял с Молдовы и Грузии скальпы.
Обезглавил Армению так,
Что фонтан крови в небо стремился.
Ты кастрировал сотни собак
Для прикольного в космосе рилса.
Оприходовал крайнюю плоть,
Потушив о нее сигарету.
В 37 умирают поэты —
От репрессий того, кто Господь.
* * *
Довлатову
В магазине ты купил «Агдам»
И с женой бухал его повсюду.
Проходил среди господ и дам
И сдавал разбитую посуду.
Делал это очень не спеша,
Пятерней расчесывая космы.
Ты махнул отсюда в США,
А из США — в открытый космос.
* * *
Над зданиями и горами — небо.
Ломая представление свое
О том, что есть на стенах двух ружье,
Я выгляжу на улице нелепо.
Прокладываю в космос новый путь.
Бетховен был великим шахматистом,
Писателем, художником, штангистом,
Притом не композитором ничуть.
* * *
Валерию Шергину ко др
Наверно, гениальности достигли
И умерли в один и тот же миг
Мы в той игре, где все другие игры
Запрещены для Маш, Сергеев, Вик.
Нельзя играть в Сатурн или в Юпитер,
Над Марсом и Венерою кружа.
Усы от пива ты сегодня вытер,
Доверился концу карандаша.
Ты круто написал два диалога
И жареную рыбу взял себе.
В драматургии повторил Ван Гога,
С безумным человечеством в борьбе.
Поставил на смартфоне Цоя, Листа,
Отправился с девчонкой в кинозал.
…А на Земле мы все «Концлагеристы»,
Как Бродский перед смертью написал.
* * *
Бах
Мерещилось больное Иоганну,
Он долго по-немецки говорил,
Обматывая тканью рваной рану,
Которая осталась от могил.
Могилы — это часть руки и шеи:
Мы связаны с умершими весьма,
Пока висит поэт на батарее,
Сходя от удовольствия с ума.
Куря себя как будто сигарету —
Ну а бычок летит красиво в гроб.
И Иоганн накладывает вето
На сумерки сознания — сугроб.
Сидит с женой за столиком в Милане,
Чего с детьми своими захотел.
И там играет мертвым на органе
Среди таких же мертвых душ и тел.
* * *
Я вспоминаю класс и курс,
Тасуя их между собою.
Забыть друзей своих боюсь,
Они — солдат на поле боя.
За всех других от пули пал,
А смерть при этом однобока.
Идет по городу толпа
Стихотворений Такубоку.
Японец движется за всех,
И очень громко в небо плачет.
Мне полагается успех —
Не может в мире быть иначе.
С успехом я пойду вдвоем
Среди амбалов и креветок.
И умирает старый дом
Телами вновь рожденных деток.
* * *
На футболе играет Испания
И громит хорошо и легко
В поле статуи и изваяния.
Мяч уходит порой в молоко.
Не влетает в ворота он Кении,
Как священник, шагающий в храм.
Воскрешение есть возвращение
Из вселенной Гагарина к нам.
Биография - читать далее
Окончила факультет журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова по специальности «литературный редактор».
Работала в издательствах «Беловодье», «Сфера», «Крон-Пресс», «Центрполиграф», «Логос-Медиа» в качестве литературного редактора и корректора. Публиковалась в качестве автора в периодических изданиях «Мир новостей», «Мир зазеркалья», «Аргументы и факты», «Оракул», «Ступени Оракула», «Эра Водолея», «Тайная власть», «Тайная сила», «Незримая сила», «Гороскоп», «Чудеса и приключения», «За пределами вероятного», «Культура здоровой жизни», «Тайны ХХ века», «Дискавери» и др., а также в сетевых изданиях. В настоящий момент является штатным корреспондентом портала «Правда.ру», но фактически работает как фрилансер для разных изданий и издательств. Член Союза писателей и Союза журналистов России. Автор книг на тему магии и непознанного. Некоторые из них написаны в соавторстве с кандидатом географических наук, сотрудником Института географии Юрием Супруненко.
Работала в издательствах «Беловодье», «Сфера», «Крон-Пресс», «Центрполиграф», «Логос-Медиа» в качестве литературного редактора и корректора. Публиковалась в качестве автора в периодических изданиях «Мир новостей», «Мир зазеркалья», «Аргументы и факты», «Оракул», «Ступени Оракула», «Эра Водолея», «Тайная власть», «Тайная сила», «Незримая сила», «Гороскоп», «Чудеса и приключения», «За пределами вероятного», «Культура здоровой жизни», «Тайны ХХ века», «Дискавери» и др., а также в сетевых изданиях. В настоящий момент является штатным корреспондентом портала «Правда.ру», но фактически работает как фрилансер для разных изданий и издательств. Член Союза писателей и Союза журналистов России. Автор книг на тему магии и непознанного. Некоторые из них написаны в соавторстве с кандидатом географических наук, сотрудником Института географии Юрием Супруненко.
И.А.ШЛИОНСКАЯ - Произведения ⤵️
Хобби и вечность
Промчались по ветру, легки,
Трястись заставили в ознобе.
А я-то думала, стихи –
Не более чем просто хобби.
Но мне сказал один поэт,
Творящий магию словами:
Стихи – они и Бог, и свет,
Повелевающий мирами.
Они – таинственный нектар,
Целительный от всех болезней,
Они – проклятие и дар,
Тебе дающий власть над бездной.
И звуки вырастут в слова,
Чтоб этот мир необозримый
Суметь по-новому назвать
И дать себе иное имя.
И будет много тех имён,
Как много слов в тебе родится.
Стихи – единственный закон,
Дающий с вечностью смириться.
Багаж
Набери моё имя в поисковике,
Просто кликни по каждой уставшей строке,
И откроются ссылки, а там про меня –
То, что сети земные бездушно хранят.
Выдаст, где и когда появилась на свет,
И что, мол, на минуточку даже поэт.
Тут и книги, и песни, и весь мой багаж,
За который, как водится, много не дашь.
Почитаешь, посмотришь, подумаешь так –
Не носить же за это её на руках!
Ты ведь истину знаешь – что всё пустота
И ничем не владею я, кроме кота,
Ну и кошки, конечно, без мелкой куда ж?
Остальное давно уже сдали в багаж.
Мой край
Хочу я вернуться
В родные края.
Мой край - где деревья
Под ветром шумят.
Мой край - где колышется
Водная гладь.
Я родиной буду его называть.
Не там, где пустыня,
Не там, где песок,
А там, где под дубом
Журчит ручеек.
Не там, где кирпичные строят дома,
А там, где девичьи стоят терема,
А там, где на дудке играет пастух
И где кукарекает звонко петух.
Мой край - там, где ливень
По крышам стучит
И робкое солнце пробиться спешит.
Мой край - где ночами поет соловей,
Тоскливо поет он о доле моей,
Где в воду рыбак опускает сеть…
Где ж край мой любимый?
Скажи мне, ответь!
Весны
И снова грянула весна
Привычным чудом обновленья.
Природа вырвалась из сна,
Осуществляя акт творенья.
И в эти дни не избежать
Мне памяти о веснах прежних,
Когда хотелось мир обнять
От полноты звенящей вешней.
И было детство без забот,
Казалось, все вокруг смеется,
И набухает, и цветет,
И просто радуется солнцу.
А позже так рвалась она
К нам через окна классов пыльных,
И, чуть уроки не сорвав,
Манила зеленью и синью…
И в память врезались они,
Мои студенческие весны,
Москва и солнечные дни
Восьмидесятых-девяностых.
И нам по двадцать, и журфак,
И скоро уж сдавать зачеты…
И веришь – вечно будет так,
По принципу круговорота…
Но жизнь нельзя затормозить,
И с каждым годом ближе старость…
Все больше поводов грустить,
Все меньше времени на радость…
И все ж мы каждую весну
Готовимся привычно к чуду.
И может, в этом жизни суть:
Я был, и есть, и снова буду…
2016
* * *
Когда стихами мир звучит,
Я жадно слушаю сонату.
Когда во мне любовь молчит,
Себя считаю виноватой.
Дано мне петь, дано любить,
Но это - порознь и не скоро.
Кому сказать, кого просить
Об изменении узора?
Я слишком многого хочу,
Ну а могу, увы, так мало,
И часто в пустоту кричу,
Что быть собой не перестала,
Что строки я еще ловить
Способна на волнах воздушных,
Что суждено мне полюбить
Земной любовью простодушной.
Но нужно выбрать… Говорят,
Две эти вещи несовместны.
Мотивы жизненных сонат
Одной судьбе давно известны…
1992
* * *
Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей…
О. Мандельштам
Я - такая. Примите меня
И не требуйте больше, чем нужно.
Жаром трепетной ласки огня
Растопите сердечную стужу.
Полюбите меня за стихи
И за то, что на вас не похожа,
И за мелкие эти грехи,
Ведь у каждого есть они тоже!
Умоляю: возьмите в свой круг,
Закружите на празднике вашем,
Чтоб напитком из встреч и разлук
До краев я наполнила чашу.
И не будьте жестоки ко мне,
Как сама я жестокой не буду.
Не судите о мнимой вине –
И быть может, содеется чудо!
И тогда, как волчица, легка,
За любимым умчусь я свободной,
Запалив сердцевиной цветка
Вам костер для звезды путеводной.
Высоцкий в загробном мире
Ему не случилось на этой земле
Допеть, долюбить, дописать.
Ушёл в запределье на тысячу лет,
Но голос прорвётся опять
Сюда, где еловые лапы дрожат
И стелят влюблённым поля,
Где книжные дети витают в мечтах
И выверен курс корабля.
Не верьте – земля не могла умереть,
И горы на месте стоят.
Пусть он не из боя, но смог долететь
До солнца, что движется вспять.
Разрушить сто замков, разбить сто оков
Да к Богу успеть заглянуть,
И дом свой хрустальный построить из слов,
И золотом вымостить путь.
Ему до последней черты, до креста,
Но надо дорваться до звёзд.
А что в этом мире не смог дописать,
Допишет чудной алконост.
Алиса
Господи, где же ты? -
Я выкликаю имя.
Вспыхни из темноты
Искрами голубыми.
Господи, подскажи,
Есть у меня вопросы:
Как на миру прожить
Мне, не роняя слёзы?
Чтобы не без гроша,
Были здоровье, силы,
Чтоб хоть одна душа
Просто меня любила...
Господи, помоги,
Надобно лишь включиться.
Теста на пироги
Выдай рецепт, Алиса!
Нет
Нескромно звание «поэт»:
Раз не пишу стихов заумных,
Мне места трепетного нет
Среди тусни литературной.
Нет продвиженья и у книг:
Не блогер я - властитель мыслей,
И всех подписчиков моих
По пальцам можно перечислить.
Не замужем и не худа,
Люблю без дела поваляться.
А коли так, привет деньгам:
Одни коты – моё богатство.
Так можно долго вспоминать,
Перебирая жизни факты,
Чем я была обделена,
Но то, что есть, не взять обратно.
Уходит время...
«Вот уходит наше время,
Вот редеет наше племя…»
Ю. Визбор
Уходит время. Так банально
Дни переводятся в года,
Да и секунды моментально
Перетекают в никуда.
На Соломоновых скрижалях
Не зря писалось: «Все пройдёт».
Вода размоет твёрдый камень,
И дуб столетний упадёт.
Мир так устроен, он не вечен,
Непостоянен и текуч.
То груз невзгод придавит плечи,
То солнце выглянет из туч.
Сегодня кто-то рядом с нами,
А завтра - нет его уже.
Вернее, есть - в воспоминаньях,
Что отпечатались в душе.
И крайне редко возвращенье,
Ведь мудрость древняя гласит,
Что в жизненной реки теченье
Никак нам дважды не войти.
Войти – невелика забота,
Но будет всё совсем иным:
Река, теченье, точка входа,
А главное - и сами мы.
Сегодня – царь, а завтра - раб ты,
Сегодня – червь, а завтра – Бог.
Поверь, не стоит зарекаться
Ни от тревог, ни от дорог.
И прошлое – набор картинок,
Чтоб на досуге посмотреть.
Жить настоящим так наивно,
Но вариант есть худший – смерть.
Кто знает, что нас ждёт в грядущем
И доживём ли до него?
Не будет хуже или лучше,
Не будет просто ничего.
Не будет нас. Не будет мира,
Поскольку с нами он почит.
Быть может, в дальние эфиры
Душа из тела воспарит.
А может, мы уйдём в нирвану,
Навеки свет сменив на тьму,
И будет нам по барабану,
Что там стряслось и почему.
И только в Вечность вдруг поверив,
Откроем Времени секрет:
Оно способно всё измерить,
Но самого его там нет.
Промчались по ветру, легки,
Трястись заставили в ознобе.
А я-то думала, стихи –
Не более чем просто хобби.
Но мне сказал один поэт,
Творящий магию словами:
Стихи – они и Бог, и свет,
Повелевающий мирами.
Они – таинственный нектар,
Целительный от всех болезней,
Они – проклятие и дар,
Тебе дающий власть над бездной.
И звуки вырастут в слова,
Чтоб этот мир необозримый
Суметь по-новому назвать
И дать себе иное имя.
И будет много тех имён,
Как много слов в тебе родится.
Стихи – единственный закон,
Дающий с вечностью смириться.
Багаж
Набери моё имя в поисковике,
Просто кликни по каждой уставшей строке,
И откроются ссылки, а там про меня –
То, что сети земные бездушно хранят.
Выдаст, где и когда появилась на свет,
И что, мол, на минуточку даже поэт.
Тут и книги, и песни, и весь мой багаж,
За который, как водится, много не дашь.
Почитаешь, посмотришь, подумаешь так –
Не носить же за это её на руках!
Ты ведь истину знаешь – что всё пустота
И ничем не владею я, кроме кота,
Ну и кошки, конечно, без мелкой куда ж?
Остальное давно уже сдали в багаж.
Мой край
Хочу я вернуться
В родные края.
Мой край - где деревья
Под ветром шумят.
Мой край - где колышется
Водная гладь.
Я родиной буду его называть.
Не там, где пустыня,
Не там, где песок,
А там, где под дубом
Журчит ручеек.
Не там, где кирпичные строят дома,
А там, где девичьи стоят терема,
А там, где на дудке играет пастух
И где кукарекает звонко петух.
Мой край - там, где ливень
По крышам стучит
И робкое солнце пробиться спешит.
Мой край - где ночами поет соловей,
Тоскливо поет он о доле моей,
Где в воду рыбак опускает сеть…
Где ж край мой любимый?
Скажи мне, ответь!
Весны
И снова грянула весна
Привычным чудом обновленья.
Природа вырвалась из сна,
Осуществляя акт творенья.
И в эти дни не избежать
Мне памяти о веснах прежних,
Когда хотелось мир обнять
От полноты звенящей вешней.
И было детство без забот,
Казалось, все вокруг смеется,
И набухает, и цветет,
И просто радуется солнцу.
А позже так рвалась она
К нам через окна классов пыльных,
И, чуть уроки не сорвав,
Манила зеленью и синью…
И в память врезались они,
Мои студенческие весны,
Москва и солнечные дни
Восьмидесятых-девяностых.
И нам по двадцать, и журфак,
И скоро уж сдавать зачеты…
И веришь – вечно будет так,
По принципу круговорота…
Но жизнь нельзя затормозить,
И с каждым годом ближе старость…
Все больше поводов грустить,
Все меньше времени на радость…
И все ж мы каждую весну
Готовимся привычно к чуду.
И может, в этом жизни суть:
Я был, и есть, и снова буду…
2016
* * *
Когда стихами мир звучит,
Я жадно слушаю сонату.
Когда во мне любовь молчит,
Себя считаю виноватой.
Дано мне петь, дано любить,
Но это - порознь и не скоро.
Кому сказать, кого просить
Об изменении узора?
Я слишком многого хочу,
Ну а могу, увы, так мало,
И часто в пустоту кричу,
Что быть собой не перестала,
Что строки я еще ловить
Способна на волнах воздушных,
Что суждено мне полюбить
Земной любовью простодушной.
Но нужно выбрать… Говорят,
Две эти вещи несовместны.
Мотивы жизненных сонат
Одной судьбе давно известны…
1992
* * *
Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей…
О. Мандельштам
Я - такая. Примите меня
И не требуйте больше, чем нужно.
Жаром трепетной ласки огня
Растопите сердечную стужу.
Полюбите меня за стихи
И за то, что на вас не похожа,
И за мелкие эти грехи,
Ведь у каждого есть они тоже!
Умоляю: возьмите в свой круг,
Закружите на празднике вашем,
Чтоб напитком из встреч и разлук
До краев я наполнила чашу.
И не будьте жестоки ко мне,
Как сама я жестокой не буду.
Не судите о мнимой вине –
И быть может, содеется чудо!
И тогда, как волчица, легка,
За любимым умчусь я свободной,
Запалив сердцевиной цветка
Вам костер для звезды путеводной.
Высоцкий в загробном мире
Ему не случилось на этой земле
Допеть, долюбить, дописать.
Ушёл в запределье на тысячу лет,
Но голос прорвётся опять
Сюда, где еловые лапы дрожат
И стелят влюблённым поля,
Где книжные дети витают в мечтах
И выверен курс корабля.
Не верьте – земля не могла умереть,
И горы на месте стоят.
Пусть он не из боя, но смог долететь
До солнца, что движется вспять.
Разрушить сто замков, разбить сто оков
Да к Богу успеть заглянуть,
И дом свой хрустальный построить из слов,
И золотом вымостить путь.
Ему до последней черты, до креста,
Но надо дорваться до звёзд.
А что в этом мире не смог дописать,
Допишет чудной алконост.
Алиса
Господи, где же ты? -
Я выкликаю имя.
Вспыхни из темноты
Искрами голубыми.
Господи, подскажи,
Есть у меня вопросы:
Как на миру прожить
Мне, не роняя слёзы?
Чтобы не без гроша,
Были здоровье, силы,
Чтоб хоть одна душа
Просто меня любила...
Господи, помоги,
Надобно лишь включиться.
Теста на пироги
Выдай рецепт, Алиса!
Нет
Нескромно звание «поэт»:
Раз не пишу стихов заумных,
Мне места трепетного нет
Среди тусни литературной.
Нет продвиженья и у книг:
Не блогер я - властитель мыслей,
И всех подписчиков моих
По пальцам можно перечислить.
Не замужем и не худа,
Люблю без дела поваляться.
А коли так, привет деньгам:
Одни коты – моё богатство.
Так можно долго вспоминать,
Перебирая жизни факты,
Чем я была обделена,
Но то, что есть, не взять обратно.
Уходит время...
«Вот уходит наше время,
Вот редеет наше племя…»
Ю. Визбор
Уходит время. Так банально
Дни переводятся в года,
Да и секунды моментально
Перетекают в никуда.
На Соломоновых скрижалях
Не зря писалось: «Все пройдёт».
Вода размоет твёрдый камень,
И дуб столетний упадёт.
Мир так устроен, он не вечен,
Непостоянен и текуч.
То груз невзгод придавит плечи,
То солнце выглянет из туч.
Сегодня кто-то рядом с нами,
А завтра - нет его уже.
Вернее, есть - в воспоминаньях,
Что отпечатались в душе.
И крайне редко возвращенье,
Ведь мудрость древняя гласит,
Что в жизненной реки теченье
Никак нам дважды не войти.
Войти – невелика забота,
Но будет всё совсем иным:
Река, теченье, точка входа,
А главное - и сами мы.
Сегодня – царь, а завтра - раб ты,
Сегодня – червь, а завтра – Бог.
Поверь, не стоит зарекаться
Ни от тревог, ни от дорог.
И прошлое – набор картинок,
Чтоб на досуге посмотреть.
Жить настоящим так наивно,
Но вариант есть худший – смерть.
Кто знает, что нас ждёт в грядущем
И доживём ли до него?
Не будет хуже или лучше,
Не будет просто ничего.
Не будет нас. Не будет мира,
Поскольку с нами он почит.
Быть может, в дальние эфиры
Душа из тела воспарит.
А может, мы уйдём в нирвану,
Навеки свет сменив на тьму,
И будет нам по барабану,
Что там стряслось и почему.
И только в Вечность вдруг поверив,
Откроем Времени секрет:
Оно способно всё измерить,
Но самого его там нет.
Биография - читать далее
Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Печатался в журнале «День и Ночь», в альманахах «Причал» и «Ступени». Автор сборников стихов «С душою нараспашку», «Прозрение», «Слова любви и примирения». Лауреат первой премии Международного литературного конкурса имени Фридриха Шиллера-2024, обладатель Гран-при Международного литературного конкурса имени Уолта Уитмена-2026, финалист Международного литературного конкурса имени Иосифа Бродского-2025, финалист премии "Поэт года"-2024, финалист премии "Поэт года"-2025 в номинации "Детская литература", финалист премии имени Сергея Есенина "Русь моя"-2025.
В.В.ЧЕРКАШОВ - Произведения ⤵️
Галактические сказки
Снова звёзды устроили в небе
весёлые пляски,
Снова Млечным путём
я привычно и бодро шагал,
И у жителей дальних галактик
записывал сказки,
А потом на Земле я с детьми
в эти сказки играл.
Я рассказывал им
о далёких загадочных странах,
Где в согласье живут
миллионы счастливых людей,
И в рассказах моих всем казалось
нелепым и странным
Что есть мир, где не знают
значения слова «Убей!».
Где неведомы войны и страх,
безразличье и зависть,
Где лишь только Любовь
наполняет живые сердца…
Не туда ли мечтает попасть
каждый смертный под старость,
С превеликим трудом
путь земной свой пройдя до конца?
На стыке времён
Там, на стыке времён, где два мира сшибаются лбами,
Где огонь преисподней касается райской стены,
Будут ангелы Божьи без устали биться с чертями,
Чтобы душу мою не забрали в чертог Сатаны.
И вот в этом ничейном пространстве бесхозные души
Ожидают со страхом исхода смертельных боёв.
Лишь для праведных душ предназначены райские кущи,
А для грешных, как я – адский труд в искупленье грехов.
…Не страшусь предстоящих мучительных снов и страданий,
Ведь в купели святой в детстве был осенён я крестом.
И за это Христос мне подарит однажды свиданье
С моей верной женой и любимым ангорским котом.
Одиночество
За одну только ночь оголились деревья,
За одну только ночь поседела трава.
По-старушьи вздыхая, проснулась деревня,
Оживлённо в печах затрещали дрова.
Струйки дыма от труб к небесам потянулись,
Пробивается синь сквозь рассветную хмарь.
Лужи тонким, ажурным ледком затянулись,
Лист последний осенний смахнул календарь.
Скоро девственный снег все изъяны прикроет
И на окнах мороз станет сны рисовать…
А сейчас молоком бабка кошку напоит
И тихонько заплачет, присев на кровать.
***
С головою закутался ветер
В прохудившийся старенький плащ.
Он мне вновь на вопрос не ответил,
Скоро ль явится в гости палач?
Скоро ль суд совершит надо мною
Мой печальный и праведный Бог?
Я стою между светом и тьмою…
Как же страшно шагнуть за Порог.
***
Ревущим пунктиром несутся машины,
Рычат на прохожих зубастые шины.
Бесчувственным нервом застыл снежный город,
Как будто за горло схватил его холод
И выжег морозом всю душу дотла –
Зима, как и жизнь, иногда тоже зла.
***
Мне нравятся строки бессмертного Блока,
Которым подвластно мятежное время.
Мне нравятся ритмы тяжёлого рока,
Разгневанным молотом бьющие в темя.
Мне нравится дождик, умело и споро
Сплетающий капли в упругие косы.
Мне нравятся песни церковного хора,
В которых находишь ответ на вопросы.
***
Сорвавшись с ветки
Листок в испуге,
Как узник в клетке
Метался в круге.
Звезда по крыше
Скатилась в лужу.
Рассвет всё ближе,
А круг всё уже…
─── ⋆⋅☆⋅⋆ ───
Ольга Александровна Лукашёва
(род. 1958, Москва) — российский поэт.
─── ⋆⋅☆⋅⋆ ───
Биография - читать далее
Окончила физический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова.
"Что мы дождю?", "Двенадцатая фаза", "Не закончится путь к тебе". Печаталась в журнале Подъём", "Европейская словесность" г. Кёльн, лауреат многих фестивалей поэзии и авторской песни, финалист фестиваля "Ноев ковчег" в Назарете, финалист литературного конкурса им. Риммы Казаковой, финалист литературного конкурса им. Иосифа Бродского.
Награды и участие: лауреат областных, региональных и международных фестивалей авторской песни. Стала финалистом международного литературного конкурса «Арфа Давида» (Назарет). Проводила творческие встречи — например, программу «Года идут, но память остаётся» (посвящённую Дню защитника Отечества и присвоению Воронежу звания «Город воинской славы») в Специальной городской библиотеке искусств имени А. С. Пушкина. Также состоялся музыкально-поэтический вечер «О чём поют весенние ветра», где вместе с поэтессой выступали воронежские исполнители авторской песни.
"Что мы дождю?", "Двенадцатая фаза", "Не закончится путь к тебе". Печаталась в журнале Подъём", "Европейская словесность" г. Кёльн, лауреат многих фестивалей поэзии и авторской песни, финалист фестиваля "Ноев ковчег" в Назарете, финалист литературного конкурса им. Риммы Казаковой, финалист литературного конкурса им. Иосифа Бродского.
Награды и участие: лауреат областных, региональных и международных фестивалей авторской песни. Стала финалистом международного литературного конкурса «Арфа Давида» (Назарет). Проводила творческие встречи — например, программу «Года идут, но память остаётся» (посвящённую Дню защитника Отечества и присвоению Воронежу звания «Город воинской славы») в Специальной городской библиотеке искусств имени А. С. Пушкина. Также состоялся музыкально-поэтический вечер «О чём поют весенние ветра», где вместе с поэтессой выступали воронежские исполнители авторской песни.
О.А.ЛУКАШЁВА - Произведения ⤵️
Движение или покой
Который час не тает за окном
луна, не находя ни смысла в нём,
ни красоты, ни радости открытий
и до рассвета жжёт тебя огнём,-
но на неё ни капли не похожа
та, что тебе во мраке строит рожи
и не даёт забыться кратким сном.
Который день за окнами рассвет...
Жизнь предлагает с нею новый сет
сыграть сегодня на едином вдохе,
затянутом на три десятка лет
попытки расширения пространства,-
но засыпают ветры дальних странствий
уткнувшись в грудь неведомых планет.
Который год за окнами весна...
Она тебе отчётливо видна!..
И видно всё, что позволяет видеть
иллюминатор твоего окна:
клочок земли, лоскут небес,- не боле...
В груди едва хватает места боли,-
её объём заполнила она.
Живи хоть полтора десятка лет,
хоть век живи,- здесь всё предельно просто:
за окнами - моря, а здесь - твой остров.
Как ни крути - альтернативы нет.
Попытка заглянуть за горизонт
для нас всегда останется попыткой.
Мости свой остров кафельною плиткой,
не выдержавший бури Робинзон.
Какая живописная картина...
Сама Весна оставила штрихи...
И жизнь течёт и источает соки
и запахи..и аромат цветов,
течёт, не оставляя даже мига
на то, чтобы задуматься о вечном,
а вечное - это и есть экспромт,
набросок на холсте, картина маслом...
И ты стоишь на грани забытья,
блюдя баланс меж грязным и прекрасным,
латая дни между собой и смертью,
оставив лишь штрихи и междометья
на полотне судьбы иль бытия...
А где ответ? И в чём его природа?
Какое б не случилось время года,-
ты зонтик раскрываешь на краю,
оберегая голову свою
от мелких астероидов и крупных,
чтоб защитить потоки мыслей мутных,
роящихся, гнездящихся внутри...
но как печально, что ни говори,
впитав в себя закаты и рассветы,
и день и ночь осмысливая это,
пленённым быть пастелями картин,
вплетая свет меж нитями гардин,
при этом ощущать в себе поэта,
плести строку без отдыха, без сна...
Но жизни не измерена длина...
Вдыхай её, как вяз, листвой и кожей!
И впрямь...что может быть её дороже?
Одна любовь...Да сбудется она!...
***
Весна... апрель...молчанье...безвременье...
Звенящий воздух, тающие звуки...
Предчувствие летящего мгновенья,
набухших почек сладостные муки.
Теснятся мысли, будто птицы в клетке,
готовые лететь, куда попало,-
но вот одна качается на ветке,
пока ветрами ветку не сломало.
А что в ней проку? Сколько их слеталось
под пологом небес на зов весенний?!
В себе не удержать, как оказалось,
летящих их: от первой до последней.
И вот ты, молчалив и неприветлив,
идёшь через 10-е апреля,
и век твой невесом, и шаг замедлен,
и сер проспект, и город параллелен.
Всё замерло. Излом времён и линий
не создаёт гармонии мышленья.
Иным путём, проспектами другими
шагает в май твоё воображенье.
Подвергнуто твоей переоценке
всё расцветёт когда-то, ближе к маю,
и краски станут ярче и оттенки,
в тебе проспект и время преломляя.
***
Закончился день...Всё имеет конец и начало.
Предвестником тьмы воссияла на небе луна...
Гляжусь в небеса, день уже далеко от причала,
он скрылся из виду,- так было во все времена.
Он скрылся из виду, не прожитый мною впустую,
не пройденный мимо, оставивший след на холсте...
На краешке ночи стою, как солдат, на посту я,
ищу себя в этой, нахлынувшей вдруг, пустоте.
Где берег её? Где остаток спасительной тверди?
Где остров мой синий? Где мне предназначенный пост?
Закончился день...Он реален был только при свете
огромной звезды...самой ближней из тысячей звёзд.
Всё сбудется после. всё станет реальнее бреда,
неясных видений, фантома нахлынувшей тьмы.
Забрезжил рассвет. Может в этом и скрыта победа...
победа над тем, чем отчаянно бредили мы?
***
Ещё не стёрт пейзаж настенный,
не растворился странный сон...
А в старом парке бродят тени,
и опостылевший шансон
звучит тюремною бравадой,
стучит кувалдою в висок!..
И снега медленного вата
летит в века...наискосок.
А сон невидимый летает
над непокрытой головой
и тает хлопьями, и тает
слезой нечаянной...восковой
свечи, бросающей на стены
случайным отблеском огня
февраль пронзающие тени,
не узнающие меня...
Закрыть окно от холода осеннего…
не выглянуть, не выкликнуть, не ждать,
забыться сном и, спрятавшись под сень его,
в одном себя упрямо убеждать:
что жизнь есть сон, и сон реальней вымысла,
а вымысел - реальней бытия,
которое из снов проросших выросло...
плетётся слов пустых галиматья
из странных грёз, из мыслей угасающих,
обрывков облетающей листвы
и дней, в которых я не знала Вас ещё,
но всё реальней проступали Вы
в окне, ветрам порывистым распахнутом,
хранящем запах вешних миражей...
наверное сирень всё так же пахнет там,
но мне давно невидимы уже
те сны, что были жизни ощутимее,
реальнее картины бытия...
за занавеской выцветшею жди меня,
сирень не облетевшая моя.
А знаешь...не выносится любовь
на суд воды, которая готова
глотать таких, как ты, ночами снова
и насыщаться пищею любой.
Она темна, спокойна и мутна
от растворённых в ней таких же смертных.
Их на мостах изогнутых несметно
стоит, влекомых илистостью дна.
Куда ещё писать? В который век?
В который год? В которую неделю?
Когда душа , отвыкшая от тела,
стремится в полночь совершить побег.
Она темна, спокойна и мутна
от растворённых в ней таких же вечных,-
но перед бездной вечности, конечно,
она одна и прочим не видна.
А знаешь...не выносится душа
из Млечных рек на пепельную сушу.
Я твоего баланса не нарушу,
в твоё окно порывисто дыша.
Оно темно. Замёрзшему стеклу
не отразить уже октябрьской стужи.
Кленовый лист по океану лужи
несёт и разбивает о скалу.
И всё - тщета. Опоры нет иной,
чем твердь перил, чем тонкий лёд на коже
реки. И снова ночь твою итожит
любовь, обдав волною ледяной.
Она темна, спокойна и мутна
от растворённых в ней таких же мутных.
Их ночь несметно выбросит наутро.
Но нет сомнений в том, что
ночь нежна.
Почему-то кончается вера в лучшее…
Почему-то все кажется слишком бисерным,
доверяться не хочется воле случая,
так как шансы у случая слишком мизерны.
Почему-то дожди истекают медленно,
слишком быстро Земля по орбите кружится,
и с ладоней никак не стереть отметины,
даже если соскабливать, — не получится.
Почему-то не спится до первых всполохов,
почему-то не снится до просветления,
и уйти в никуда — не приходит в голову,
и вернуться назад — не хватает времени…
Ты умираешь...чтоб начать сначала...
с листа, что бел, белее белых тел,
белее дня, не выверенной дали,
белее снега, что весной топтали,-
он был лица белей, белей, чем мел,
белей, чем мрамор на твоём надгробье...
чем падающие на рассвете хлопья
безумных снов, что вычесть не успел
ни из небес, ни из угара плоти,
ни из сонат бетховенских ...по ноте.
Что время...рядом с вечностью, скажи?..
Ты падаешь, считая этажи,
считая вспышки в окнах воспалённых,
как взрывы звёзд, как свет в глазах влюблённых,
как всплески молний, бьющих витражи
застывших рек, озёр и океанов
в единый миг, когда среди туманов,
среди дождя и лета посреди
постигнешь...окончание пути.
Который час не тает за окном
луна, не находя ни смысла в нём,
ни красоты, ни радости открытий
и до рассвета жжёт тебя огнём,-
но на неё ни капли не похожа
та, что тебе во мраке строит рожи
и не даёт забыться кратким сном.
Который день за окнами рассвет...
Жизнь предлагает с нею новый сет
сыграть сегодня на едином вдохе,
затянутом на три десятка лет
попытки расширения пространства,-
но засыпают ветры дальних странствий
уткнувшись в грудь неведомых планет.
Который год за окнами весна...
Она тебе отчётливо видна!..
И видно всё, что позволяет видеть
иллюминатор твоего окна:
клочок земли, лоскут небес,- не боле...
В груди едва хватает места боли,-
её объём заполнила она.
Живи хоть полтора десятка лет,
хоть век живи,- здесь всё предельно просто:
за окнами - моря, а здесь - твой остров.
Как ни крути - альтернативы нет.
Попытка заглянуть за горизонт
для нас всегда останется попыткой.
Мости свой остров кафельною плиткой,
не выдержавший бури Робинзон.
Какая живописная картина...
Сама Весна оставила штрихи...
И жизнь течёт и источает соки
и запахи..и аромат цветов,
течёт, не оставляя даже мига
на то, чтобы задуматься о вечном,
а вечное - это и есть экспромт,
набросок на холсте, картина маслом...
И ты стоишь на грани забытья,
блюдя баланс меж грязным и прекрасным,
латая дни между собой и смертью,
оставив лишь штрихи и междометья
на полотне судьбы иль бытия...
А где ответ? И в чём его природа?
Какое б не случилось время года,-
ты зонтик раскрываешь на краю,
оберегая голову свою
от мелких астероидов и крупных,
чтоб защитить потоки мыслей мутных,
роящихся, гнездящихся внутри...
но как печально, что ни говори,
впитав в себя закаты и рассветы,
и день и ночь осмысливая это,
пленённым быть пастелями картин,
вплетая свет меж нитями гардин,
при этом ощущать в себе поэта,
плести строку без отдыха, без сна...
Но жизни не измерена длина...
Вдыхай её, как вяз, листвой и кожей!
И впрямь...что может быть её дороже?
Одна любовь...Да сбудется она!...
***
Весна... апрель...молчанье...безвременье...
Звенящий воздух, тающие звуки...
Предчувствие летящего мгновенья,
набухших почек сладостные муки.
Теснятся мысли, будто птицы в клетке,
готовые лететь, куда попало,-
но вот одна качается на ветке,
пока ветрами ветку не сломало.
А что в ней проку? Сколько их слеталось
под пологом небес на зов весенний?!
В себе не удержать, как оказалось,
летящих их: от первой до последней.
И вот ты, молчалив и неприветлив,
идёшь через 10-е апреля,
и век твой невесом, и шаг замедлен,
и сер проспект, и город параллелен.
Всё замерло. Излом времён и линий
не создаёт гармонии мышленья.
Иным путём, проспектами другими
шагает в май твоё воображенье.
Подвергнуто твоей переоценке
всё расцветёт когда-то, ближе к маю,
и краски станут ярче и оттенки,
в тебе проспект и время преломляя.
***
Закончился день...Всё имеет конец и начало.
Предвестником тьмы воссияла на небе луна...
Гляжусь в небеса, день уже далеко от причала,
он скрылся из виду,- так было во все времена.
Он скрылся из виду, не прожитый мною впустую,
не пройденный мимо, оставивший след на холсте...
На краешке ночи стою, как солдат, на посту я,
ищу себя в этой, нахлынувшей вдруг, пустоте.
Где берег её? Где остаток спасительной тверди?
Где остров мой синий? Где мне предназначенный пост?
Закончился день...Он реален был только при свете
огромной звезды...самой ближней из тысячей звёзд.
Всё сбудется после. всё станет реальнее бреда,
неясных видений, фантома нахлынувшей тьмы.
Забрезжил рассвет. Может в этом и скрыта победа...
победа над тем, чем отчаянно бредили мы?
***
Ещё не стёрт пейзаж настенный,
не растворился странный сон...
А в старом парке бродят тени,
и опостылевший шансон
звучит тюремною бравадой,
стучит кувалдою в висок!..
И снега медленного вата
летит в века...наискосок.
А сон невидимый летает
над непокрытой головой
и тает хлопьями, и тает
слезой нечаянной...восковой
свечи, бросающей на стены
случайным отблеском огня
февраль пронзающие тени,
не узнающие меня...
Закрыть окно от холода осеннего…
не выглянуть, не выкликнуть, не ждать,
забыться сном и, спрятавшись под сень его,
в одном себя упрямо убеждать:
что жизнь есть сон, и сон реальней вымысла,
а вымысел - реальней бытия,
которое из снов проросших выросло...
плетётся слов пустых галиматья
из странных грёз, из мыслей угасающих,
обрывков облетающей листвы
и дней, в которых я не знала Вас ещё,
но всё реальней проступали Вы
в окне, ветрам порывистым распахнутом,
хранящем запах вешних миражей...
наверное сирень всё так же пахнет там,
но мне давно невидимы уже
те сны, что были жизни ощутимее,
реальнее картины бытия...
за занавеской выцветшею жди меня,
сирень не облетевшая моя.
А знаешь...не выносится любовь
на суд воды, которая готова
глотать таких, как ты, ночами снова
и насыщаться пищею любой.
Она темна, спокойна и мутна
от растворённых в ней таких же смертных.
Их на мостах изогнутых несметно
стоит, влекомых илистостью дна.
Куда ещё писать? В который век?
В который год? В которую неделю?
Когда душа , отвыкшая от тела,
стремится в полночь совершить побег.
Она темна, спокойна и мутна
от растворённых в ней таких же вечных,-
но перед бездной вечности, конечно,
она одна и прочим не видна.
А знаешь...не выносится душа
из Млечных рек на пепельную сушу.
Я твоего баланса не нарушу,
в твоё окно порывисто дыша.
Оно темно. Замёрзшему стеклу
не отразить уже октябрьской стужи.
Кленовый лист по океану лужи
несёт и разбивает о скалу.
И всё - тщета. Опоры нет иной,
чем твердь перил, чем тонкий лёд на коже
реки. И снова ночь твою итожит
любовь, обдав волною ледяной.
Она темна, спокойна и мутна
от растворённых в ней таких же мутных.
Их ночь несметно выбросит наутро.
Но нет сомнений в том, что
ночь нежна.
Почему-то кончается вера в лучшее…
Почему-то все кажется слишком бисерным,
доверяться не хочется воле случая,
так как шансы у случая слишком мизерны.
Почему-то дожди истекают медленно,
слишком быстро Земля по орбите кружится,
и с ладоней никак не стереть отметины,
даже если соскабливать, — не получится.
Почему-то не спится до первых всполохов,
почему-то не снится до просветления,
и уйти в никуда — не приходит в голову,
и вернуться назад — не хватает времени…
Ты умираешь...чтоб начать сначала...
с листа, что бел, белее белых тел,
белее дня, не выверенной дали,
белее снега, что весной топтали,-
он был лица белей, белей, чем мел,
белей, чем мрамор на твоём надгробье...
чем падающие на рассвете хлопья
безумных снов, что вычесть не успел
ни из небес, ни из угара плоти,
ни из сонат бетховенских ...по ноте.
Что время...рядом с вечностью, скажи?..
Ты падаешь, считая этажи,
считая вспышки в окнах воспалённых,
как взрывы звёзд, как свет в глазах влюблённых,
как всплески молний, бьющих витражи
застывших рек, озёр и океанов
в единый миг, когда среди туманов,
среди дождя и лета посреди
постигнешь...окончание пути.
Биография - читать далее
Член Союза писателей 21-го века. Член МСП «Новый современник».
Публиковался в газетах, журналах: «Бутурлинская жизнь», «Москва поэтическая», «Поэтоград», «Контрабанда», «Парадоксы творчества», «Новый Енисейский литератор», «Цветные строчки», «Мост», «ЛИК», «Отражение» и др., в альманахе «Золотая строфа», в сборниках: «Викинг», «Сфинкс», «Библиотека современной поэзии» и др.
Автор 2-х сборников стихов, 3-х научно-популярных книг.
Публиковался в газетах, журналах: «Бутурлинская жизнь», «Москва поэтическая», «Поэтоград», «Контрабанда», «Парадоксы творчества», «Новый Енисейский литератор», «Цветные строчки», «Мост», «ЛИК», «Отражение» и др., в альманахе «Золотая строфа», в сборниках: «Викинг», «Сфинкс», «Библиотека современной поэзии» и др.
Автор 2-х сборников стихов, 3-х научно-популярных книг.
Ю.И.ЛЕДНЕВ - Произведения ⤵️
Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ ЗА ГРАНИЦЕЙ…
"Так и вы почитайте себя мёртвыми для греха,
живыми же для Бога..." (Римлянам: 6-11).
Я хочу умереть за границей,
Под ласкающий ветер свободы,
Где совсем незнакомые лица,
Совершенно другая погода.
Я хочу умереть. Мне не горько.
(Здесь счастливым я толком и не был).
Мне бы правды попробовать только
И свободы немножечко мне бы.
Здесь меня уводили дороги.
Ошибался я вольно-невольно.
Я хочу умереть не для многих,
А для тех, кому сделал я больно.
Я желаю уйти. Я не спёкся.
Мне на свете на белом не страшно.
От пороков своих я отрёкся
И сегодняшний я - не вчерашний.
За границей, там синее море
И, наверное, светлое небо.
Ничего я не вижу такого -
Умереть, где ни разу я не был.
Я совсем не о родине! Что вы!
Не о смерти пишу я - о жизни!
Не сменю я свой адрес почтовый,
Никогда не оставлю отчизну.
И когда подлетевшая птица
Белым взмахом прикроет мне веки,
Я хочу умереть за границей,
За границей греха человека!
ПОЕЗД
Среди пахнущих дёгтем трав,
Где природа свое взяла,
Доживает свой век состав.
Он в пути был ещё вчера.
А бывало, на рельсы встав,
По команде слепых огней,
Прорезает свой путь состав,
Через страх или скуку дней.
И теснится внутри народ,
И гудят над ним провода,
Поезд просто идет вперёд,
Не спросив вагоны - куда.
Деспотичный локомотив
Все вагоны с собою взял.
У него, ведь, простой мотив -
Потому что назад - нельзя!
Потому что он верный муж.
Пусть за ним лишь один вагон,
Он - железный защитник душ
И, быть может, один лишь он.
А теперь, по закону лет,
Он колёсами в землю врос.
Он по-прежнему чтит обет? -
Не такой уж простой вопрос...
Я как этот вагон пустой?
Или мы, как живой состав?
Нам угнаться бы за собой,
За собою не опоздав.
Ты побудь за моей спиной,
Будь надеждой в моем пути.
Если ты не пойдёшь за мной,
Значит, некуда мне идти...
РУСЬ
Ты отправь меня жить к реке,
Наблюдая издалека.
У меня по сырой щеке
Протекает своя река.
Хочешь, в горы меня отправь,
Надышаться седых вершин.
Если сможешь, то мне оставь
Полной сил и мудрости жизнь.
Ты отправь меня жить туда,
Где степная пустая гладь.
Чем-то схожая пустота
У меня на душе опять.
Мы похожи с тобою, Русь,
Ты - моя небесная стать.
Я судить тебя не берусь,
Как не судит ребенок мать.
И пройдут на Земле века.
Время тихо развеет грусть.
Пусть течёт по земле река
И леса зеленеют пусть,
И у гор заметает край,
Белым снегом заносит путь...
Обо мне ты не забывай
И прошу лишь, на свете будь!
Невесомость
По орбите летят космонавты,
Как посланники мира и правды.
На Земле же простая Физика:
Вдоль по ветру летают листики;
Возникает во время бега
Невесомое для человека
Промежуточное состояние
И движение постоянное.
Человеческое воззрение -
Есть свободное грехопадение.
Хоть немножечко и космонавты,
Мы совсем далеки от правды.
Человеческая история
Солдатом уставшим истоптана.
Каждый шаг для стопы человека
Превращается в проклятье века.
Поглощает нас всех, год от года,
Приземленная полусвобода.
И ведем мы весь мир и отчизну
На съедение милитаризму.
И какое б не вспомнилось время,
Земля помнит солдатское бремя.
И лежит солдат с чистой совестью
И мечтает о невесомости.
Далеко, где-то за пределами...
Боже, что же мы все наделали!
Никакой здесь нет космонавтики,
Просто хочется мира в галактике.
Даже добрый товарищ Гагарин
Приземленностью нашей изранен.
Состояние невесомости -
Пробуждение нашей совести.
Невесомое состояние -
Человечества достояние.
Дай нам, Боже, мечте исполнится.
Дай почувствовать невесомость нам.
На пути к своей осознанности,
Дай нам, Господи, невесомости!
НА ШЕСТОМ ЭТАЖЕ
На шестом этаже
ты тихонько молчишь,
ты, наверное, спишь,
На шестом этаже,
Как под песню весенней капели.
Эти капли совсем озверели,
Бьют по струнам в голодной душе.
На шестом этаже,
на шестом этаже
Там всё также от лампы накала,
Словно сквозь Шардоне из бакала,
Пробивается свет,
Которого нет
Больше нигде,
Даже на небесах,
у того, кто придумал любовь
И ходил по воде...
Двадцать три на часах
Под окном
Всё одно,
А вернее, один,
Сам себе господин,
Я стою одиноко с цветами.
Ночь на улице произрастает
И в меня прорастает,
И жалеет меня.
Не хватает огня.
Как корабль, плывущий на свет маяка,
Словно в пламень свечную для мотылька,
Я бросаюсь в это окно,
Но ему всё равно
И, как будто бы всё и не важно уже...
На шестом этаже,
на шестом этаже.
"Так и вы почитайте себя мёртвыми для греха,
живыми же для Бога..." (Римлянам: 6-11).
Я хочу умереть за границей,
Под ласкающий ветер свободы,
Где совсем незнакомые лица,
Совершенно другая погода.
Я хочу умереть. Мне не горько.
(Здесь счастливым я толком и не был).
Мне бы правды попробовать только
И свободы немножечко мне бы.
Здесь меня уводили дороги.
Ошибался я вольно-невольно.
Я хочу умереть не для многих,
А для тех, кому сделал я больно.
Я желаю уйти. Я не спёкся.
Мне на свете на белом не страшно.
От пороков своих я отрёкся
И сегодняшний я - не вчерашний.
За границей, там синее море
И, наверное, светлое небо.
Ничего я не вижу такого -
Умереть, где ни разу я не был.
Я совсем не о родине! Что вы!
Не о смерти пишу я - о жизни!
Не сменю я свой адрес почтовый,
Никогда не оставлю отчизну.
И когда подлетевшая птица
Белым взмахом прикроет мне веки,
Я хочу умереть за границей,
За границей греха человека!
ПОЕЗД
Среди пахнущих дёгтем трав,
Где природа свое взяла,
Доживает свой век состав.
Он в пути был ещё вчера.
А бывало, на рельсы встав,
По команде слепых огней,
Прорезает свой путь состав,
Через страх или скуку дней.
И теснится внутри народ,
И гудят над ним провода,
Поезд просто идет вперёд,
Не спросив вагоны - куда.
Деспотичный локомотив
Все вагоны с собою взял.
У него, ведь, простой мотив -
Потому что назад - нельзя!
Потому что он верный муж.
Пусть за ним лишь один вагон,
Он - железный защитник душ
И, быть может, один лишь он.
А теперь, по закону лет,
Он колёсами в землю врос.
Он по-прежнему чтит обет? -
Не такой уж простой вопрос...
Я как этот вагон пустой?
Или мы, как живой состав?
Нам угнаться бы за собой,
За собою не опоздав.
Ты побудь за моей спиной,
Будь надеждой в моем пути.
Если ты не пойдёшь за мной,
Значит, некуда мне идти...
РУСЬ
Ты отправь меня жить к реке,
Наблюдая издалека.
У меня по сырой щеке
Протекает своя река.
Хочешь, в горы меня отправь,
Надышаться седых вершин.
Если сможешь, то мне оставь
Полной сил и мудрости жизнь.
Ты отправь меня жить туда,
Где степная пустая гладь.
Чем-то схожая пустота
У меня на душе опять.
Мы похожи с тобою, Русь,
Ты - моя небесная стать.
Я судить тебя не берусь,
Как не судит ребенок мать.
И пройдут на Земле века.
Время тихо развеет грусть.
Пусть течёт по земле река
И леса зеленеют пусть,
И у гор заметает край,
Белым снегом заносит путь...
Обо мне ты не забывай
И прошу лишь, на свете будь!
Невесомость
По орбите летят космонавты,
Как посланники мира и правды.
На Земле же простая Физика:
Вдоль по ветру летают листики;
Возникает во время бега
Невесомое для человека
Промежуточное состояние
И движение постоянное.
Человеческое воззрение -
Есть свободное грехопадение.
Хоть немножечко и космонавты,
Мы совсем далеки от правды.
Человеческая история
Солдатом уставшим истоптана.
Каждый шаг для стопы человека
Превращается в проклятье века.
Поглощает нас всех, год от года,
Приземленная полусвобода.
И ведем мы весь мир и отчизну
На съедение милитаризму.
И какое б не вспомнилось время,
Земля помнит солдатское бремя.
И лежит солдат с чистой совестью
И мечтает о невесомости.
Далеко, где-то за пределами...
Боже, что же мы все наделали!
Никакой здесь нет космонавтики,
Просто хочется мира в галактике.
Даже добрый товарищ Гагарин
Приземленностью нашей изранен.
Состояние невесомости -
Пробуждение нашей совести.
Невесомое состояние -
Человечества достояние.
Дай нам, Боже, мечте исполнится.
Дай почувствовать невесомость нам.
На пути к своей осознанности,
Дай нам, Господи, невесомости!
НА ШЕСТОМ ЭТАЖЕ
На шестом этаже
ты тихонько молчишь,
ты, наверное, спишь,
На шестом этаже,
Как под песню весенней капели.
Эти капли совсем озверели,
Бьют по струнам в голодной душе.
На шестом этаже,
на шестом этаже
Там всё также от лампы накала,
Словно сквозь Шардоне из бакала,
Пробивается свет,
Которого нет
Больше нигде,
Даже на небесах,
у того, кто придумал любовь
И ходил по воде...
Двадцать три на часах
Под окном
Всё одно,
А вернее, один,
Сам себе господин,
Я стою одиноко с цветами.
Ночь на улице произрастает
И в меня прорастает,
И жалеет меня.
Не хватает огня.
Как корабль, плывущий на свет маяка,
Словно в пламень свечную для мотылька,
Я бросаюсь в это окно,
Но ему всё равно
И, как будто бы всё и не важно уже...
На шестом этаже,
на шестом этаже.