Вероятно, массовый читатель сложных текстов исчезнет.
Владимир Давыдович Спектор
Российский поэт, публицист.
В 1998-2015 гг. — член исполкома Международного сообщества писательских союзов и Президиума Международного Литфонда.
Рад приветствовать вас, Владимир Давыдович! Хочу поблагодарить вас за то, что нашли время для нашего журнала! И начать бы я хотел вот с чего. Разумеется, Terantella является исключительно литературным журналом и своей главной задачей ставит освещение и продвижение русской литературы в России и за рубежом, и интервью с литераторами, безусловно, часть этого благородного процесса. Однако справедливости ради стоит отметить, что в современной журналистике окно Овертона регулярно смещается, а значит, и мы как представители литературного сообщества не должны зацикливаться исключительно на литературе и, пожалуй, даже обязаны хоть иногда говорить, к примеру, о политике. К тому же факт остается фактом: без политики никуда. Она ведь не где-то там, на другой планете. Она в нашей повседневности, хотим мы этого или нет. И мне представляется, что политика, так же как и поэзия, да и, наверное, вообще всё, что нас окружает в каждый период нашей истории, это всегда «отражение эпохи». И в этом смысле мы все ежедневно в разной степени вносим свой личный вклад в формирование политики в своей стране своими действиями или же своим бездействием. В связи с этим и будет мой первый вопрос.
Насколько мне известно, ваше детство и юность прошли в городе Луганске. Это было во времена «Настоящего СССР», в котором ещё не высмеивали коммунистические лозунги, даже если и понимали их несоответствие с реальностью. Надо признать, удивительные были времена, которые едва ли когда-нибудь повторятся! Но вот прошло приблизительно шестьдесят лет, и Луганск уже один из тех городов, в котором проводится Специальная Военная Операция. Скажите, Владимир Давыдович, что вы думаете по этому поводу?
Я жил на улице Франко, и время называлось «Детство», С 20-й школой по соседству. Всё остальное – далеко. Взлетал Гагарин, пел Муслим, «Заря» с Бразилией играла, и, словно ручка из пенала, вползал на Ленинскую «ЗИМ». В «Луганской правде» Бугорков писал про жатву и про битву. Конек Пахомовой, как бритва, вскрывал резную суть годов. Я был товарищ, друг и брат всем положительным героям, и лучшего не ведал строя. Но был ли в этом виноват? Хотя наивность и весна шагали майскою колонной, воспоминаньям свет зелёный дают другие времена…
Я действительно жил на улице Франко, бывшей в 50-е годы почти окраиной провинциального Луганска. На глазах моего поколения он превращался в современный, стильный областной центр со своим «лица необщим выраженьем». Оно проявлялось в широких, просторных улицах в центре города, в парках, скверах, фонтанах. А также в новых сооружениях стадиона, театров и кинотеатров, цирка и вокзалов, школ, библиотек, филармонии, дома творческой интеллигенции… (Обратите внимание – не банков, офисов и магазинов секонд-хэнда). Постоянно строились жилые дома, кварталы, микрорайоны, бесплатные квартиры получили не десятки, а сотни тысяч горожан… Всё это происходило у нас на виду, вселяя уверенность в завтрашнем дне и и рождая ощущение стабильности, о дефиците которой скажет потом герой замечательного фильма. Я прекрасно понимаю, что идеальных времен не бывает. И всегда рядом с благополучием – несправедливость, порок, корысть, зависть, самодурство и равнодушие… Так было всегда, и то время – не исключение. Но ведь сейчас, говоря о тех годах, делают упор только на недостатках (они, безусловно, были), однако хорошего, светлого было намного больше. И за один лозунг «Человек человеку – друг, товарищ и брат» я готов простить многое. Сегодня такое даже произнести не получится. Язык поломается. А вообще, советские реалии были разными, и мы всё это ощущали. В годы моего детства наши родители и старшие братья, пройдя войну и восприняв «оттепель», как долгожданную победу справедливости и подтверждение истинности всех своих убеждений, работали, радовались жизни, меньше, чем сейчас думая о материальных благах. Вернее, не отдавая им предпочтения, стыдясь корыстолюбия, «вещизма» и мещанской самодостаточности. Романтика бардовских песен, здоровый азарт спортплощадок, ироничное отношение к себе и начитанное остроумие, как главный козырь в общении – это опознавательные маяки поколений тех лет. Они, на мой взгляд, были явным достижением советской идеологии, с годами утратившей способность воспитывать такие цельные, не унывающие и верные идеалам личности.
Верх взяло лицемерие, двуличие, равнодушие плюс эгоизм и жадность… И когда всё это окончательно завладело умами новых поколений, система рухнула. Но в середине 50-х перспективы ещё казались радужными. «Советское – значит, лучшее!» - это был лозунг, правдиво отражавший ситуацию с качеством всего, что производилось в стране. И воспитание вместе с образованием были лучшими тоже. В центре воспитания (а система занималась им тщательно и, нужно признать, талантливо) были патриотизм, готовность прийти на помощь, взаимное уважение, порядочность, образованность, интеллигентность и, при этом, спортивность. Да, это удавалось привить далеко не всем, но если уж удавалось, то люди вырастали очень хорошие. Узнаваемые. Эрудированные, физически крепкие, ироничные, но преданные своей стране, своим идеалам. Их потом назвали «шестидесятниками», и я успел застать немало прекрасных представителей этого поколения. Нас, рожденных в 50-е, тоже воспитывали по тем же лекалам. Но с годами они теряли привычные очертания, патриотизма было всё меньше, эгоизма и корыстолюбия всё больше. И вместе с сознанием менялась атмосфера в обществе, всё более туманными становились перспективы личностного роста. Иными словами, переставали работать социальные лифты. На смену им пришли эскалаторы родственных связей, кумовства и, как говорили тогда, «блата». Элита стремилась воспроизводить лишь саму себя, преграждая путь талантам тех, кого было принято называть «простой советский человек». Жаль, что всё так получилось. Ибо теоретически это была, возможно, лучшая в истории система власти. Но «суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет». Впрочем, и засыхает тоже.
А я из ушедшей эпохи, где бродят забытые сны. Где делятся крохи, как вдохи, на эхо огромной страны. Я помню и не забываю, откуда, зачем и куда. Мечты о несбывшемся рае, сгорая, не гасит звезда…
Рая не было. Но воспоминания остались светлые, невзирая на скромность быта, на все сложности, дефициты, блаты, страхи… И о школе, учителях тоже вспоминается тепло. Живя, как говорили, «на дальнем востоке Украины», мы изучали украинский язык со второго класса, и к концу школы говорили и писали свободно. Хотя, в повседневной жизни общающихся «на мове» в Луганске в те годы я не встречал. Да и учительницы языка после уроков разговаривали с нами на русском. Впервые столкнулся с украиноговорящими в 90-м году, став депутатом городского совета. Там было несколько коллег, которые демонстративно старались говорить только на «державной мове», хотя удавалось им это не очень хорошо. Чувствовалось, что родной для них язык, всё же, русский. Но с блестящими знатоками украинского языка я тогда тоже общался. Среди них писатели Николай Малахута и Юрий Ененко (который, к тому же, был и известным доктором). Так вот, они ни в коей мере не выпячивали свои виртуозные языковые знания, были деликатны и доброжелательны, говорили на украинском, только зная, что собеседник поймет их и сможет поддержать разговор. Кстати, этим они вызывали уважение не только к себе, но и к языку. Насильственное насаждение всего, в том числе, и языка, зачастую приводит только к отторжению. А вот чтение на украинском не было редкостью. Литературы на украинском языке, и художественной, и общественно-политической, было очень много, и всё это свободно лежало в магазине «Политычна книга», а также во всех других книжных магазинах (которых было значительно больше, чем теперь). Те, кто сегодня говорят, что украинский язык, украинская литература при советской власти не развивались и не поддерживались, врут нагло и беззастенчиво. Зарубежные книжные новинки публиковались в журнале «Всесвит», причем, часто переводы бестселлеров там появлялись раньше, чем в «Иностранной литературе». И вот это как раз играло в пользу украинского языка. Журнал читали. Вообще, представить конфликт между русскими и украинцами на национальной почве было тогда просто невозможно. Братские народы, и этим всё сказано. Донбасс (и Луганск в том числе) исторически славился национальной терпимостью. Здесь живут представители более ста национальностей, наверное, поэтому ценят людей, прежде всего, по их человеческим качествам, умениям, профессионализму, а не по принадлежности к той или иной нации. Да и в первые десять лет после развала Союза ничто не предвещало вооруженных конфликтов. От слова «совсем». Наоборот, Украина казалась территорией мира и терпимости. Даже в самые жуткие годы, когда не стало зарплаты, в ужасе замерли мощные заводы, а заводчане пошли торговать и челночить, не было обвинений представителей иных национальностей в общей беде. Все видели и понимали, кто виноват. Не знали, что делать.
Как-то выживали. Перетерпели появление и уход в тень бандитов, рыночное псевдоизобилие, застой во всём, кроме разворовывания бывшей социалистической собственности… О возможной войне даже мыслей не было (да и повода тоже). Вернее, были воспоминания о той страшной войне, которую политкорректно называть второй мировой, (но для наших отцов, да и для нас она была Великой Отечественной). Еще живы были ветераны, и они были живым ответом на легендарный вопрос: «В чем сила, брат?» Конечно, в правде. Но уже тогда многие политики, журналисты, активисты начинали ее искажать, сначала лукаво и вполголоса, а потом громко, нахально и бесстыдно. С начала двухтысячных пришла пора пересмотра итогов войны. Их просто перевирали, унижая солдат-победителей, превознося полицаев, тех, кто воевал в войсках ваффен-СС, стрелял в безоружных, старых, голых, больных… Это было уму непостижимо. Но ведь это было. И воспринималось с болью и изумлением стариками-фронтовиками, да и нам, их детям, было не по себе. Мы видели, что наступило время обмана, время реванша детей и внуков полицаев. Молодые люди воспринимали вранье, как истину. Это было ужасно и потом аукнулось трагически и разрушительно. Мы помнили, как всё было не только из книг и фильмов (хотя, они не врали, ибо написаны и поставлены были участниками событий, ветеранами), мы знали об этом из рассказов отцов, из похоронок, которые хранились, наверное, в каждой семье… Впрочем, не в каждой. И воевали, как выяснилось, очень многие по другую сторону правды.
Ну, что с того, что не был там, где часть моей родни осталась. Я вовсе «не давлю на жалость»… Что жалость - звёздам и крестам на тех могилах, где война в обнимку с бывшими живыми, где время растворяет имя, хоть, кажется, ещё видна тень правды, что пока жива (а кто-то думал, что убита),но память крови и гранита всегда надежней, чем слова. Ну, что с того, что не был там, во мне их боль, надежды, даты… Назло врагам там – сорок пятый! Забрать хотите? Не отдам.
Нельзя отдавать на откуп память, правду, искажая историю страны и семьи. Нельзя воевать с памятниками, книгами, верой. Нельзя запрещать говорить на языке, на котором тебя воспитывала мать. Нельзя поклоняться тем, кто предавал, убивал, давал присягу извергам рода человеческого… На мой взгляд, врать, чествовать предателей, мучителей, насильников, убийц – это грех. И он отзовется в судьбе тех, кто этого не понимает. Или не хочет понимать по формуле «моя хата с края, меня это не касается». Это касается всех. Ибо это – жизнь и смерть, мир и война.
Не замечать, не мучиться вопросами, не повторять – «страна, вина, война». А говорить на «чёрное» - «белёсое», выглядывая тихо из окна. Не выделяться даже в грязном месиве, Быть с краю – не на взлётной полосе, оправдывать любое мракобесие. И быть, как все, как все, как все.
Возможно, это удобная позиция. Но она за себя может очень больно отомстить. Так и случилось. Война пришла совершенно неожиданно в мирное и, казалось, бесконфликтное время.
Вот замысел, неведомый уму, - врагами назначать в своем дому друзей, соседей, отправляя всех прямой наводкой, позабыв про грех, прямой наводкой в злые небеса, сквозь детские, бездонные глаза, не ведая, что другом бывший враг уже готовит твой небесный шаг…
Какое-то невменяемое злорадство, мстительность, нетерпимость к иному мнению… За что? Почему? Ответа нет. Просто кому-то так надо, выгодно. И миллионы людей - вновь заложники чужих амбиций, корысти, злости.
Я, к сожаленью, видел это - плевок ракетный, роковой… И стало окаянным лето, а тень войны над головой накрыла сумраком смертельным любви погасшие зрачки, где отразился понедельник началом траурной строки.
Насколько мне известно, ваше детство и юность прошли в городе Луганске. Это было во времена «Настоящего СССР», в котором ещё не высмеивали коммунистические лозунги, даже если и понимали их несоответствие с реальностью. Надо признать, удивительные были времена, которые едва ли когда-нибудь повторятся! Но вот прошло приблизительно шестьдесят лет, и Луганск уже один из тех городов, в котором проводится Специальная Военная Операция. Скажите, Владимир Давыдович, что вы думаете по этому поводу?
Я жил на улице Франко, и время называлось «Детство», С 20-й школой по соседству. Всё остальное – далеко. Взлетал Гагарин, пел Муслим, «Заря» с Бразилией играла, и, словно ручка из пенала, вползал на Ленинскую «ЗИМ». В «Луганской правде» Бугорков писал про жатву и про битву. Конек Пахомовой, как бритва, вскрывал резную суть годов. Я был товарищ, друг и брат всем положительным героям, и лучшего не ведал строя. Но был ли в этом виноват? Хотя наивность и весна шагали майскою колонной, воспоминаньям свет зелёный дают другие времена…
Я действительно жил на улице Франко, бывшей в 50-е годы почти окраиной провинциального Луганска. На глазах моего поколения он превращался в современный, стильный областной центр со своим «лица необщим выраженьем». Оно проявлялось в широких, просторных улицах в центре города, в парках, скверах, фонтанах. А также в новых сооружениях стадиона, театров и кинотеатров, цирка и вокзалов, школ, библиотек, филармонии, дома творческой интеллигенции… (Обратите внимание – не банков, офисов и магазинов секонд-хэнда). Постоянно строились жилые дома, кварталы, микрорайоны, бесплатные квартиры получили не десятки, а сотни тысяч горожан… Всё это происходило у нас на виду, вселяя уверенность в завтрашнем дне и и рождая ощущение стабильности, о дефиците которой скажет потом герой замечательного фильма. Я прекрасно понимаю, что идеальных времен не бывает. И всегда рядом с благополучием – несправедливость, порок, корысть, зависть, самодурство и равнодушие… Так было всегда, и то время – не исключение. Но ведь сейчас, говоря о тех годах, делают упор только на недостатках (они, безусловно, были), однако хорошего, светлого было намного больше. И за один лозунг «Человек человеку – друг, товарищ и брат» я готов простить многое. Сегодня такое даже произнести не получится. Язык поломается. А вообще, советские реалии были разными, и мы всё это ощущали. В годы моего детства наши родители и старшие братья, пройдя войну и восприняв «оттепель», как долгожданную победу справедливости и подтверждение истинности всех своих убеждений, работали, радовались жизни, меньше, чем сейчас думая о материальных благах. Вернее, не отдавая им предпочтения, стыдясь корыстолюбия, «вещизма» и мещанской самодостаточности. Романтика бардовских песен, здоровый азарт спортплощадок, ироничное отношение к себе и начитанное остроумие, как главный козырь в общении – это опознавательные маяки поколений тех лет. Они, на мой взгляд, были явным достижением советской идеологии, с годами утратившей способность воспитывать такие цельные, не унывающие и верные идеалам личности.
Верх взяло лицемерие, двуличие, равнодушие плюс эгоизм и жадность… И когда всё это окончательно завладело умами новых поколений, система рухнула. Но в середине 50-х перспективы ещё казались радужными. «Советское – значит, лучшее!» - это был лозунг, правдиво отражавший ситуацию с качеством всего, что производилось в стране. И воспитание вместе с образованием были лучшими тоже. В центре воспитания (а система занималась им тщательно и, нужно признать, талантливо) были патриотизм, готовность прийти на помощь, взаимное уважение, порядочность, образованность, интеллигентность и, при этом, спортивность. Да, это удавалось привить далеко не всем, но если уж удавалось, то люди вырастали очень хорошие. Узнаваемые. Эрудированные, физически крепкие, ироничные, но преданные своей стране, своим идеалам. Их потом назвали «шестидесятниками», и я успел застать немало прекрасных представителей этого поколения. Нас, рожденных в 50-е, тоже воспитывали по тем же лекалам. Но с годами они теряли привычные очертания, патриотизма было всё меньше, эгоизма и корыстолюбия всё больше. И вместе с сознанием менялась атмосфера в обществе, всё более туманными становились перспективы личностного роста. Иными словами, переставали работать социальные лифты. На смену им пришли эскалаторы родственных связей, кумовства и, как говорили тогда, «блата». Элита стремилась воспроизводить лишь саму себя, преграждая путь талантам тех, кого было принято называть «простой советский человек». Жаль, что всё так получилось. Ибо теоретически это была, возможно, лучшая в истории система власти. Но «суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет». Впрочем, и засыхает тоже.
А я из ушедшей эпохи, где бродят забытые сны. Где делятся крохи, как вдохи, на эхо огромной страны. Я помню и не забываю, откуда, зачем и куда. Мечты о несбывшемся рае, сгорая, не гасит звезда…
Рая не было. Но воспоминания остались светлые, невзирая на скромность быта, на все сложности, дефициты, блаты, страхи… И о школе, учителях тоже вспоминается тепло. Живя, как говорили, «на дальнем востоке Украины», мы изучали украинский язык со второго класса, и к концу школы говорили и писали свободно. Хотя, в повседневной жизни общающихся «на мове» в Луганске в те годы я не встречал. Да и учительницы языка после уроков разговаривали с нами на русском. Впервые столкнулся с украиноговорящими в 90-м году, став депутатом городского совета. Там было несколько коллег, которые демонстративно старались говорить только на «державной мове», хотя удавалось им это не очень хорошо. Чувствовалось, что родной для них язык, всё же, русский. Но с блестящими знатоками украинского языка я тогда тоже общался. Среди них писатели Николай Малахута и Юрий Ененко (который, к тому же, был и известным доктором). Так вот, они ни в коей мере не выпячивали свои виртуозные языковые знания, были деликатны и доброжелательны, говорили на украинском, только зная, что собеседник поймет их и сможет поддержать разговор. Кстати, этим они вызывали уважение не только к себе, но и к языку. Насильственное насаждение всего, в том числе, и языка, зачастую приводит только к отторжению. А вот чтение на украинском не было редкостью. Литературы на украинском языке, и художественной, и общественно-политической, было очень много, и всё это свободно лежало в магазине «Политычна книга», а также во всех других книжных магазинах (которых было значительно больше, чем теперь). Те, кто сегодня говорят, что украинский язык, украинская литература при советской власти не развивались и не поддерживались, врут нагло и беззастенчиво. Зарубежные книжные новинки публиковались в журнале «Всесвит», причем, часто переводы бестселлеров там появлялись раньше, чем в «Иностранной литературе». И вот это как раз играло в пользу украинского языка. Журнал читали. Вообще, представить конфликт между русскими и украинцами на национальной почве было тогда просто невозможно. Братские народы, и этим всё сказано. Донбасс (и Луганск в том числе) исторически славился национальной терпимостью. Здесь живут представители более ста национальностей, наверное, поэтому ценят людей, прежде всего, по их человеческим качествам, умениям, профессионализму, а не по принадлежности к той или иной нации. Да и в первые десять лет после развала Союза ничто не предвещало вооруженных конфликтов. От слова «совсем». Наоборот, Украина казалась территорией мира и терпимости. Даже в самые жуткие годы, когда не стало зарплаты, в ужасе замерли мощные заводы, а заводчане пошли торговать и челночить, не было обвинений представителей иных национальностей в общей беде. Все видели и понимали, кто виноват. Не знали, что делать.
Как-то выживали. Перетерпели появление и уход в тень бандитов, рыночное псевдоизобилие, застой во всём, кроме разворовывания бывшей социалистической собственности… О возможной войне даже мыслей не было (да и повода тоже). Вернее, были воспоминания о той страшной войне, которую политкорректно называть второй мировой, (но для наших отцов, да и для нас она была Великой Отечественной). Еще живы были ветераны, и они были живым ответом на легендарный вопрос: «В чем сила, брат?» Конечно, в правде. Но уже тогда многие политики, журналисты, активисты начинали ее искажать, сначала лукаво и вполголоса, а потом громко, нахально и бесстыдно. С начала двухтысячных пришла пора пересмотра итогов войны. Их просто перевирали, унижая солдат-победителей, превознося полицаев, тех, кто воевал в войсках ваффен-СС, стрелял в безоружных, старых, голых, больных… Это было уму непостижимо. Но ведь это было. И воспринималось с болью и изумлением стариками-фронтовиками, да и нам, их детям, было не по себе. Мы видели, что наступило время обмана, время реванша детей и внуков полицаев. Молодые люди воспринимали вранье, как истину. Это было ужасно и потом аукнулось трагически и разрушительно. Мы помнили, как всё было не только из книг и фильмов (хотя, они не врали, ибо написаны и поставлены были участниками событий, ветеранами), мы знали об этом из рассказов отцов, из похоронок, которые хранились, наверное, в каждой семье… Впрочем, не в каждой. И воевали, как выяснилось, очень многие по другую сторону правды.
Ну, что с того, что не был там, где часть моей родни осталась. Я вовсе «не давлю на жалость»… Что жалость - звёздам и крестам на тех могилах, где война в обнимку с бывшими живыми, где время растворяет имя, хоть, кажется, ещё видна тень правды, что пока жива (а кто-то думал, что убита),но память крови и гранита всегда надежней, чем слова. Ну, что с того, что не был там, во мне их боль, надежды, даты… Назло врагам там – сорок пятый! Забрать хотите? Не отдам.
Нельзя отдавать на откуп память, правду, искажая историю страны и семьи. Нельзя воевать с памятниками, книгами, верой. Нельзя запрещать говорить на языке, на котором тебя воспитывала мать. Нельзя поклоняться тем, кто предавал, убивал, давал присягу извергам рода человеческого… На мой взгляд, врать, чествовать предателей, мучителей, насильников, убийц – это грех. И он отзовется в судьбе тех, кто этого не понимает. Или не хочет понимать по формуле «моя хата с края, меня это не касается». Это касается всех. Ибо это – жизнь и смерть, мир и война.
Не замечать, не мучиться вопросами, не повторять – «страна, вина, война». А говорить на «чёрное» - «белёсое», выглядывая тихо из окна. Не выделяться даже в грязном месиве, Быть с краю – не на взлётной полосе, оправдывать любое мракобесие. И быть, как все, как все, как все.
Возможно, это удобная позиция. Но она за себя может очень больно отомстить. Так и случилось. Война пришла совершенно неожиданно в мирное и, казалось, бесконфликтное время.
Вот замысел, неведомый уму, - врагами назначать в своем дому друзей, соседей, отправляя всех прямой наводкой, позабыв про грех, прямой наводкой в злые небеса, сквозь детские, бездонные глаза, не ведая, что другом бывший враг уже готовит твой небесный шаг…
Какое-то невменяемое злорадство, мстительность, нетерпимость к иному мнению… За что? Почему? Ответа нет. Просто кому-то так надо, выгодно. И миллионы людей - вновь заложники чужих амбиций, корысти, злости.
Я, к сожаленью, видел это - плевок ракетный, роковой… И стало окаянным лето, а тень войны над головой накрыла сумраком смертельным любви погасшие зрачки, где отразился понедельник началом траурной строки.
Должен признаться, ваши яркие воспоминания советского периода подействовали на меня гипнотическим образом. В один момент я даже захотел прекратить свою деятельность в сегодняшнем, как вы верно заметили, как будто бездушном мире, взять с собой только самое необходимое и вместе с семьей переместиться на машине времени прямо туда, в середину 60-х. Но когда сиюминутная эйфория прошла, и я снова оказался в нашей реальности, в которой, к тому же, ещё нет машины времени, понял, что не хочу этого переезда. Да, давали квартиры, строили заводы и даже иногда снижали цены...
Но при этом тех, кто не был сторонником коммунистической идеологии, могли отправить на принудительное лечение, высылали из страны или сажали за решетку. Впрочем, если руководствоваться объективностью, то, действительно, в каких-то аспектах Советский Союз и сегодня можно выставлять в качестве примера. Однако мне, как стороннику построения «Новой Монархии», коммунистическая идея совсем не близка. И я ни в коем случае не пытаюсь оскорбить ваши чувства. Но сколько натворили большевики и коммунисты перед этими шестидесятыми, да и после? Начиная от жестокого убийства царской семьи, репрессий… А ещё были философские пароходы, травля Пастернака, которому пришлось отказаться от Нобелевской премии, и «кафкианский» суд над Иосифом Бродским, где, на мой взгляд, судья Савельева была воплощением «коллективного Швондера»... Вероятно, вы захотите как-то прокомментировать мое мнение. Я это только приветствую! Ну а следующий вопрос будет таким.
Скажите, на ваш взгляд, внедрение очищенной от какой-либо политической идеологии цензуры могло бы способствовать сегодня качественному изменению в развитии современной российской литературы?
Знаете, Борис Евгеньевич, каждый видит то, что хочет, каждый знает то, что умеет. Для кого-то день короче. Для кого-то ночь длиннее. Наверное, нужно сказать, что я вовсе не фанатичный сторонник прошлого, да и членом коммунистической партии не был. Не приняли. Так что, обо всех плюсах и минусах тех лет знаю не понаслышке. Но мои родители из очень бедных семей смогли получить высшее образование, а потом — трехкомнатную квартиру (бесплатно). При царском режиме это было немыслимо. Мы жили скромно, машины не было (у меня тоже), но вкус счастья был нам знаком. Во все времена есть черное и белое. И сейчас тоже. Советская власть привнесла в мир многое из того, что миром было воспринято и реализовано. Ибо революций боялись. Большевики ошиблись в главном — человека невозможно переделать кардинально. Они надеялись на то, что появится идеальный советский человек. Хотя лучшие представители тех поколений были действительно лучше — честнее, бескорыстнее, порядочнее. Но лучшие и погибали раньше всех и чаще всех. Вот их очень не хватает.
Что касается цензуры... Ну, я не писатель-фантаст, поэтому мне трудно это представить. Цензура, на мой взгляд, не может быть такой «дистиллированной», очищенной от пристрастий цензора, от субъективности и вкусовщины. В принципе, цензура – это уже ограничение. Наверное, в издательствах и в журналах должны быть редакторы, которые в процессе совместной с автором подготовки к публикации могут помочь избавиться от пошлости, безвкусицы, проявлений непрофессионализма. Но цензура – понятие более широкое.О возрождении института цензуры не так давно писал Михаил Швыдкой, были обсуждения его статьи. Я думаю, что цензура, возможно, в каком-то обновленном виде неизбежно появится. В условиях жесткого противостояния государств, в условиях войны, вероятно, она необходима и оправдана. Какой она будет? Время, как говорится, покажет. Как это отразится на качестве литературы? Бог весть. Главное – чтобы не мешала ее развитию.
Учитывая ваш значительный поэтический опыт, скажите, Владимир Давыдович, а как бы вы охарактеризовали эти два слова «настоящая поэзия»?
Я ведь большую часть жизни проработал на заводе, а луганские машиностроители не менее суровы, чем легендарные челябинские. И потому сказать о себе: «Я поэт» можно было только в юмористическом контексте, примерно так: «Я поэт, зовуся светик. От меня вам всем приветик». Но писать-то начал ещё в школе. Всё развивалось очень медленно, как говорится, ступенчато. Был счастливый момент, когда на заседании МСПС в Москве ко мне подошел незабвенный Сергей Михалков, приобнял и сказал: «Прочитал твою книгу. Ты хороший поэт, настоящий». Это, конечно, добавило уверенности в себе. Мне посчастливилось услышать, как Евгений Евтушенко говорил о главных качествах поэта (перед этим я прочитал об этом и в его книге). Мэтр об этом сказал так: «Первое: надо, чтобы была совесть, но этого мало, чтобы стать поэтом. Второе: надо, чтобы был ум, но этого мало, чтобы стать поэтом. Третье: надо, чтобы была смелость, но этого мало, чтобы стать поэтом. Четвертое: надо любить не только свои стихи, но и чужие, однако и этого мало, чтобы стать поэтом. Пятое: надо хорошо писать стихи, но если у тебя не будет предшествующих качеств, этого тоже мало, чтобы стать поэтом». Спорить с этим невозможно.
Я бы добавил ещё такие качества, как терпение, упорство, настойчивость, постоянное самообразование. И, наверное, веру в себя (но не самоуверенность). Жить и писать под девизом «Невзирая ни на что». Ну, и, само собой, настоящая поэзия невозможна без искренности, образности, метафоричности, глубины размышлений, пронзительности, виртуозности владения словом и рифмой, доброты, милосердия. «И милость к падшим призывал…» Это и о поэзии. Насколько я знаю, во все времена поэзией интересовались 1-2 процента читающей аудитории. Хотя бывали взлёты популярности, как в середине прошлого века в СССР, когда выступления поэтов собирали стадионы, когда Евтушенко, Вознесенский, Ахмадуллина, Рождественский, Окуджава – были рупором поколения «оттепели». Их фамилии были как пароль, книги их раскупались мгновенно. Читать и обсуждать их было модно. Правда, рядом с ними жили и писали Тарковский и Левитанский, Межиров и Самойлов, Слуцкий, Соколов, Винокуров… Можно назвать ещё десятки фамилий замечательных поэтов, которые тоже определяли уровень поэзии, были большими мастерами, но не столь громко знаменитыми, как их более молодые коллеги. Хотя, всё расставляет по местам время. А прижизненная слава поэта зачастую не имеет никакого отношения к поэзии. Вот сегодня, кого можно назвать знаменитым, известным поэтом? Я, конечно, могу озвучить несколько десятков фамилий, но я-то интересуюсь этим профессионально, да и то знаю лишь часть авторов, стихи которых удалось прочитать в журналах, на литературных сайтах. А поэзия и поэты – нужны. Не зря ведь скоро количество пишущих сравняется с количеством читающих. Значит, для чего-то нужно выражать мысли ритмически и в рифму (хотя, сейчас можно и без этого). Люди пишут стихи, когда им хорошо, и когда плохо, когда хочется разобраться и понять, что происходит на свете… И поделиться этим с окружающими. Пишут потому, что иначе – не могут, а не потому, что хотят славы, денег… «Но и безденежью наперекор, пишут и пишут… Сносят судьбы не укор – приговор, как сносит крышу». В общем, классик не зря сказал: «Цель творчества – самоотдача…». Не помню, кто так точно сформулировал: «Талант – это всегда волшебство, когда сделано очень хорошо, но непонятно, как». То же самое можно сказать и о настоящей поэзии.
Не подсказываю никому, потому что и сам не знаю. Не пойму ничего. Не пойму. Начинается жизнь другая. Может, время стихов ушло, время прозы суровой настало? Жизнь, как птица с одним крылом, бьётся в каменной клетке квартала…
Яблоки-дички летят, летят… Падают на траву. Жизнь – это тоже фруктовый сад. В мечтах или наяву Кто-то цветёт и даёт плоды даже в засушливый год… Яблоня-дичка не ждёт воды – просто растёт, растёт.
«Цель творчества — самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех».
Бессмертное четверостишие из стихотворения Бориса Пастернака, о котором вы упомянули, действительно наполнено глубоким смыслом! И я полностью согласен с Борисом Леонидовичем, поскольку тоже считаю, что именно создание магического текста и является главной ценностью для настоящего поэта, а всё остальное второстепенно. Однако, читая ваш замечательный ответ, я заметил некий ироничный оттенок по отношению к стихам без рифмы. И хотя меня это не удивило, ввиду того что я знаю о сложившемся надменном и даже пренебрежительном отношении к верлибру, особенно со стороны поэтов старшего поколения, всё же для ясности хотел бы у вас спросить об этом напрямую, тем более что и тема эта широко обсуждаемая в среде литераторов. Так всё-таки, верлибр — это искусство или искусства заменитель?
Вопрос с предсказуемым ответом. И свободный стих, и белый стих – общепризнанные формы стихосложения со своей историей, традициями, со своими весьма известными представителями, среди которых – Лафорг, Рембо, Уитмен, Элиот… По своей структуре верлибр ближе к англоязычной поэзии. Но и среди русских приверженцев этого стиля есть звонкие фамилии – Ксения Некрасова, Николай Рыленков, Константин Кедров… Да и у Александра Блока есть хрестоматийное стихотворение о девушке, пришедшей с мороза. Оно написано в форме верлибра.
Сожалею, если в моих словах проскользнула ирония. Впрочем, говорил я об авторах, которые начинают сочинять рифмованные (иногда обходясь и без рифмы) тексты с выходом на пенсию, чтобы занять свою деятельную натуру. Дефицит начитанности приводит иногда к тому, что почти каждую свою строку они считают гениальной. Но к верлибру это отношения не имеет. Мне посчастливилось в начале 80-х годов пообщаться с одним из лучших авторов из тех, кто писал верлибры, Арвидом Антоновичем Метсом. Я тогда был в командировке на коломенском тепловозостроительном заводе и освободился на два дня раньше запланированного срока. Их я посвятил визитам в редакции московских журналов. В «Новом мире» литературным сотрудником, к которому меня направили, и оказался Арвид Антонович. Остались в памяти его доброжелательность и приветливость. Он показал полуметровую пирамиду папок на своем столе. Это были стихи, которые авторы присылали с надеждой на публикацию. То есть, это была моя компания – как говорят, «авторы с улицы», или «самотёк». Я, в общем-то, и не надеялся. Но пообщаться было очень интересно. Он прочитал с десяток моих стихотворений, что-то похвалил, что-то ему не пришлось по душе. Но, в целом, приговор не был смертельным. «Пишите, работайте, читайте, и удача всё равно придёт». Эти его слова, при всей банальной традиционности, были восприняты мною, как руководство к действию. А он, перед тем, как распрощаться, вдруг заговорил о себе. Что ему тоже не просто публиковаться, даже при том, что работает – в «святая святых», в редакции знаменитого журнала. Видимо, недоверие скрыть мне не удалось, и он немного рассказал о себе, о верлибре и даже прочитал несколько произведений. Одно, о девушках с ладонями, в которых туфельки, словно капельки счастья, мне запомнилось. Вот был бы тогда… Не банк, а интернет, было бы проще, как сейчас. Найти это стихотворение нынче не трудно.
Вечерами девушки шли на танцплощадку,перепрыгивая через канавы,туфельки бережно неся в ладонях,словно капельки счастья..
Оно и сейчас мне нравится. Уже прощаясь, Метс посоветовал отнести армейский цикл в журнал «Советский воин». Что я и сделал, попав там к литературному консультанту с погонами подполковника. Он ничего не пообещал, просто оставил у себя подборку. Поначалу спросил, служил ли я в армии, но увидев, что стихи как раз об этом, пробормотал «Ага…» И это прозвучало, как «Свободен». Через месяца три пришло письмо, в котором в публикации было отказано по причине упаднического характера моих стихотворений. «Да не согласен я…» - повторять вслед за известным персонажем не буду. Хоть, и не согласен…
Вы живете в Германии уже 10 лет. Скажите, как сегодня складываются отношения «истинных арийцев» с представителями еврейского народа, с учетом того, что ещё относительно недавно по меркам человеческой истории безумный ефрейтор отдавал приказы уничтожать этот народ в газовых камерах? И тут я хотел бы подчеркнуть, что меня интересует именно ваше личное мнение и ваши ощущения, потому что я хоть и знаю о якобы произошедшем национальном покаянии немцев за всё, что они сделали с 1941 по 1945, но с учетом того, как они активно помогают в последние годы неофашистскому режиму Зеленского и платят историкам и публицистам, чтобы задним числом переписывать события Великой Отечественной войны, пытаясь уменьшить и исказить роль и заслуги СССР, особых иллюзий в этом смысле у меня не осталось.
Но при этом тех, кто не был сторонником коммунистической идеологии, могли отправить на принудительное лечение, высылали из страны или сажали за решетку. Впрочем, если руководствоваться объективностью, то, действительно, в каких-то аспектах Советский Союз и сегодня можно выставлять в качестве примера. Однако мне, как стороннику построения «Новой Монархии», коммунистическая идея совсем не близка. И я ни в коем случае не пытаюсь оскорбить ваши чувства. Но сколько натворили большевики и коммунисты перед этими шестидесятыми, да и после? Начиная от жестокого убийства царской семьи, репрессий… А ещё были философские пароходы, травля Пастернака, которому пришлось отказаться от Нобелевской премии, и «кафкианский» суд над Иосифом Бродским, где, на мой взгляд, судья Савельева была воплощением «коллективного Швондера»... Вероятно, вы захотите как-то прокомментировать мое мнение. Я это только приветствую! Ну а следующий вопрос будет таким.
Скажите, на ваш взгляд, внедрение очищенной от какой-либо политической идеологии цензуры могло бы способствовать сегодня качественному изменению в развитии современной российской литературы?
Знаете, Борис Евгеньевич, каждый видит то, что хочет, каждый знает то, что умеет. Для кого-то день короче. Для кого-то ночь длиннее. Наверное, нужно сказать, что я вовсе не фанатичный сторонник прошлого, да и членом коммунистической партии не был. Не приняли. Так что, обо всех плюсах и минусах тех лет знаю не понаслышке. Но мои родители из очень бедных семей смогли получить высшее образование, а потом — трехкомнатную квартиру (бесплатно). При царском режиме это было немыслимо. Мы жили скромно, машины не было (у меня тоже), но вкус счастья был нам знаком. Во все времена есть черное и белое. И сейчас тоже. Советская власть привнесла в мир многое из того, что миром было воспринято и реализовано. Ибо революций боялись. Большевики ошиблись в главном — человека невозможно переделать кардинально. Они надеялись на то, что появится идеальный советский человек. Хотя лучшие представители тех поколений были действительно лучше — честнее, бескорыстнее, порядочнее. Но лучшие и погибали раньше всех и чаще всех. Вот их очень не хватает.
Что касается цензуры... Ну, я не писатель-фантаст, поэтому мне трудно это представить. Цензура, на мой взгляд, не может быть такой «дистиллированной», очищенной от пристрастий цензора, от субъективности и вкусовщины. В принципе, цензура – это уже ограничение. Наверное, в издательствах и в журналах должны быть редакторы, которые в процессе совместной с автором подготовки к публикации могут помочь избавиться от пошлости, безвкусицы, проявлений непрофессионализма. Но цензура – понятие более широкое.О возрождении института цензуры не так давно писал Михаил Швыдкой, были обсуждения его статьи. Я думаю, что цензура, возможно, в каком-то обновленном виде неизбежно появится. В условиях жесткого противостояния государств, в условиях войны, вероятно, она необходима и оправдана. Какой она будет? Время, как говорится, покажет. Как это отразится на качестве литературы? Бог весть. Главное – чтобы не мешала ее развитию.
Учитывая ваш значительный поэтический опыт, скажите, Владимир Давыдович, а как бы вы охарактеризовали эти два слова «настоящая поэзия»?
Я ведь большую часть жизни проработал на заводе, а луганские машиностроители не менее суровы, чем легендарные челябинские. И потому сказать о себе: «Я поэт» можно было только в юмористическом контексте, примерно так: «Я поэт, зовуся светик. От меня вам всем приветик». Но писать-то начал ещё в школе. Всё развивалось очень медленно, как говорится, ступенчато. Был счастливый момент, когда на заседании МСПС в Москве ко мне подошел незабвенный Сергей Михалков, приобнял и сказал: «Прочитал твою книгу. Ты хороший поэт, настоящий». Это, конечно, добавило уверенности в себе. Мне посчастливилось услышать, как Евгений Евтушенко говорил о главных качествах поэта (перед этим я прочитал об этом и в его книге). Мэтр об этом сказал так: «Первое: надо, чтобы была совесть, но этого мало, чтобы стать поэтом. Второе: надо, чтобы был ум, но этого мало, чтобы стать поэтом. Третье: надо, чтобы была смелость, но этого мало, чтобы стать поэтом. Четвертое: надо любить не только свои стихи, но и чужие, однако и этого мало, чтобы стать поэтом. Пятое: надо хорошо писать стихи, но если у тебя не будет предшествующих качеств, этого тоже мало, чтобы стать поэтом». Спорить с этим невозможно.
Я бы добавил ещё такие качества, как терпение, упорство, настойчивость, постоянное самообразование. И, наверное, веру в себя (но не самоуверенность). Жить и писать под девизом «Невзирая ни на что». Ну, и, само собой, настоящая поэзия невозможна без искренности, образности, метафоричности, глубины размышлений, пронзительности, виртуозности владения словом и рифмой, доброты, милосердия. «И милость к падшим призывал…» Это и о поэзии. Насколько я знаю, во все времена поэзией интересовались 1-2 процента читающей аудитории. Хотя бывали взлёты популярности, как в середине прошлого века в СССР, когда выступления поэтов собирали стадионы, когда Евтушенко, Вознесенский, Ахмадуллина, Рождественский, Окуджава – были рупором поколения «оттепели». Их фамилии были как пароль, книги их раскупались мгновенно. Читать и обсуждать их было модно. Правда, рядом с ними жили и писали Тарковский и Левитанский, Межиров и Самойлов, Слуцкий, Соколов, Винокуров… Можно назвать ещё десятки фамилий замечательных поэтов, которые тоже определяли уровень поэзии, были большими мастерами, но не столь громко знаменитыми, как их более молодые коллеги. Хотя, всё расставляет по местам время. А прижизненная слава поэта зачастую не имеет никакого отношения к поэзии. Вот сегодня, кого можно назвать знаменитым, известным поэтом? Я, конечно, могу озвучить несколько десятков фамилий, но я-то интересуюсь этим профессионально, да и то знаю лишь часть авторов, стихи которых удалось прочитать в журналах, на литературных сайтах. А поэзия и поэты – нужны. Не зря ведь скоро количество пишущих сравняется с количеством читающих. Значит, для чего-то нужно выражать мысли ритмически и в рифму (хотя, сейчас можно и без этого). Люди пишут стихи, когда им хорошо, и когда плохо, когда хочется разобраться и понять, что происходит на свете… И поделиться этим с окружающими. Пишут потому, что иначе – не могут, а не потому, что хотят славы, денег… «Но и безденежью наперекор, пишут и пишут… Сносят судьбы не укор – приговор, как сносит крышу». В общем, классик не зря сказал: «Цель творчества – самоотдача…». Не помню, кто так точно сформулировал: «Талант – это всегда волшебство, когда сделано очень хорошо, но непонятно, как». То же самое можно сказать и о настоящей поэзии.
Не подсказываю никому, потому что и сам не знаю. Не пойму ничего. Не пойму. Начинается жизнь другая. Может, время стихов ушло, время прозы суровой настало? Жизнь, как птица с одним крылом, бьётся в каменной клетке квартала…
Яблоки-дички летят, летят… Падают на траву. Жизнь – это тоже фруктовый сад. В мечтах или наяву Кто-то цветёт и даёт плоды даже в засушливый год… Яблоня-дичка не ждёт воды – просто растёт, растёт.
«Цель творчества — самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех».
Бессмертное четверостишие из стихотворения Бориса Пастернака, о котором вы упомянули, действительно наполнено глубоким смыслом! И я полностью согласен с Борисом Леонидовичем, поскольку тоже считаю, что именно создание магического текста и является главной ценностью для настоящего поэта, а всё остальное второстепенно. Однако, читая ваш замечательный ответ, я заметил некий ироничный оттенок по отношению к стихам без рифмы. И хотя меня это не удивило, ввиду того что я знаю о сложившемся надменном и даже пренебрежительном отношении к верлибру, особенно со стороны поэтов старшего поколения, всё же для ясности хотел бы у вас спросить об этом напрямую, тем более что и тема эта широко обсуждаемая в среде литераторов. Так всё-таки, верлибр — это искусство или искусства заменитель?
Вопрос с предсказуемым ответом. И свободный стих, и белый стих – общепризнанные формы стихосложения со своей историей, традициями, со своими весьма известными представителями, среди которых – Лафорг, Рембо, Уитмен, Элиот… По своей структуре верлибр ближе к англоязычной поэзии. Но и среди русских приверженцев этого стиля есть звонкие фамилии – Ксения Некрасова, Николай Рыленков, Константин Кедров… Да и у Александра Блока есть хрестоматийное стихотворение о девушке, пришедшей с мороза. Оно написано в форме верлибра.
Сожалею, если в моих словах проскользнула ирония. Впрочем, говорил я об авторах, которые начинают сочинять рифмованные (иногда обходясь и без рифмы) тексты с выходом на пенсию, чтобы занять свою деятельную натуру. Дефицит начитанности приводит иногда к тому, что почти каждую свою строку они считают гениальной. Но к верлибру это отношения не имеет. Мне посчастливилось в начале 80-х годов пообщаться с одним из лучших авторов из тех, кто писал верлибры, Арвидом Антоновичем Метсом. Я тогда был в командировке на коломенском тепловозостроительном заводе и освободился на два дня раньше запланированного срока. Их я посвятил визитам в редакции московских журналов. В «Новом мире» литературным сотрудником, к которому меня направили, и оказался Арвид Антонович. Остались в памяти его доброжелательность и приветливость. Он показал полуметровую пирамиду папок на своем столе. Это были стихи, которые авторы присылали с надеждой на публикацию. То есть, это была моя компания – как говорят, «авторы с улицы», или «самотёк». Я, в общем-то, и не надеялся. Но пообщаться было очень интересно. Он прочитал с десяток моих стихотворений, что-то похвалил, что-то ему не пришлось по душе. Но, в целом, приговор не был смертельным. «Пишите, работайте, читайте, и удача всё равно придёт». Эти его слова, при всей банальной традиционности, были восприняты мною, как руководство к действию. А он, перед тем, как распрощаться, вдруг заговорил о себе. Что ему тоже не просто публиковаться, даже при том, что работает – в «святая святых», в редакции знаменитого журнала. Видимо, недоверие скрыть мне не удалось, и он немного рассказал о себе, о верлибре и даже прочитал несколько произведений. Одно, о девушках с ладонями, в которых туфельки, словно капельки счастья, мне запомнилось. Вот был бы тогда… Не банк, а интернет, было бы проще, как сейчас. Найти это стихотворение нынче не трудно.
Вечерами девушки шли на танцплощадку,перепрыгивая через канавы,туфельки бережно неся в ладонях,словно капельки счастья..
Оно и сейчас мне нравится. Уже прощаясь, Метс посоветовал отнести армейский цикл в журнал «Советский воин». Что я и сделал, попав там к литературному консультанту с погонами подполковника. Он ничего не пообещал, просто оставил у себя подборку. Поначалу спросил, служил ли я в армии, но увидев, что стихи как раз об этом, пробормотал «Ага…» И это прозвучало, как «Свободен». Через месяца три пришло письмо, в котором в публикации было отказано по причине упаднического характера моих стихотворений. «Да не согласен я…» - повторять вслед за известным персонажем не буду. Хоть, и не согласен…
Вы живете в Германии уже 10 лет. Скажите, как сегодня складываются отношения «истинных арийцев» с представителями еврейского народа, с учетом того, что ещё относительно недавно по меркам человеческой истории безумный ефрейтор отдавал приказы уничтожать этот народ в газовых камерах? И тут я хотел бы подчеркнуть, что меня интересует именно ваше личное мнение и ваши ощущения, потому что я хоть и знаю о якобы произошедшем национальном покаянии немцев за всё, что они сделали с 1941 по 1945, но с учетом того, как они активно помогают в последние годы неофашистскому режиму Зеленского и платят историкам и публицистам, чтобы задним числом переписывать события Великой Отечественной войны, пытаясь уменьшить и исказить роль и заслуги СССР, особых иллюзий в этом смысле у меня не осталось.
В 2002 году моя дочь уехала на работу за рубеж, вышла замуж, появились любимые внуки. Когда Луганск стал зоной боевых действий, стало ясно, что поездки к внукам, общение с ними будут проблематичными, почти невозможными. Так возникла идея о переезде. Тем более, что у моей жены дочь живет в Германии, и там тоже две чудные внучки. Мне переезд дался с большим трудом. Люблю Луганск, друзей, и работа на заводе и в газете приносила удовлетворение и радость. Надеюсь, что смогу вернуться, и эта надежда придает силы. Если бы не интернет, вообще было бы тяжело. А так, каждый день на связи с друзьями, в курсе всех событий, да и постоянное оформление сайта «Свой вариант» отвлекает от грустных мыслей.
И, конечно, согревает понимание того, что, общаясь с внуками, помогаю им становиться хорошими людьми. Они прекрасно знают русский язык и разбираются, «кто есть кто», исходя из понятий исторической правды и справедливости. Думаю, что одно это оправдывает мое пребывание здесь. Мы живем в пригороде Франкфурта - Бад-Зодене. Небольшой городок, когда-то был курортом с минеральной водой. Считалось, что она помогает при туберкулезе. Но время и пенициллин развеяли эти ошибочные воззрения. Тем не менее, курортный парк и бюветы с водой (горько-соленой) напоминают о прошлом, в котором Китти из романа Толстого ездила «на воды в Зоден». Это как раз сюда. Есть в городе вилла Льва Толстого, здесь бывали Чайковский, Достоевский, Тургенев... Сейчас, русская речь слышна здесь часто. Еврейская община находится во Франкфурте, и я в ней зарегистрирован. Но бываю там - очень редко. Поначалу думал, что пригласят почитать стихи. Не пригласили. Впрочем, в русскую воскресную школу Франкфурта (кстати, очень хорошую) - тоже. Поэтому тешат воспоминания о выступлениях в школах и институтах Луганска. Германия прошла серьезный процесс денацификации. Внешняя доброжелательность, улыбка (пусть и равнодушная) – обязательные приметы при встрече даже с незнакомым человеком. Но какое внутреннее содержание скрыто за демонстративной приветливостью – познается в каждом конкретном случае опытным путем. Человеческая натура меняется трудно (скорее всего, вообще не меняется). Потому, многое зависит от воздействия пропаганды, рекламы, средств массовой информации. Они пока все в угаре русофобии. Это отвратительно, хочется надеяться, что такое умопомрачение временно. Тем более, что есть люди, которые не поддались этому оболваниванию. Всё проходит, пройдет и это. Невозможно ведь долго действовать в ущерб своей стране и ее гражданам. Выгодно не враждовать, а сотрудничать, дружить. Вроде, банальное утверждение, но с каким трудом доходит и до политиков, и до простых людей.
Впрочем, в личном общении ничего такого я не замечаю, потому что, практически, нигде не бываю. Круг общения – семейный и дружеский, в котором все говорят на русском языке, и взгляды у нас у всех совпадают. Родня со стороны зятя жены – мои ровесники, русские немцы из омской области, прекрасные, добрые, отзывчивые люди. Отношения действительно, самые родственные. А вот с языком – не близкие. Учил его на курсах около полугода и успешно сдал экзаменационный тест на уровень В1. Но поскольку вокруг меня все говорят на русском, а на работу по возрасту уже не приглашали, то знания языка со временем не улучшаются, а наоборот. Помогает словарь-разговорник, который сейчас в каждом телефоне - полезная вещь. Пусть во всех словарях и в нашей жизни будет больше доброты и света, правды и счастья, мира и справедливости. И, чтобы, говоря о времени, мы всегда помнили о его ангельском крыле. Даже тогда, когда мертвые души – не только персонажи великой поэмы.
«Вновь время мертвых душ. Цена им грош.… Жизнь далека от праведного слова. Тем более, и тень уже свинцова. А думалось уж замуж невтерпеж... На праздники встречались за столом и обсуждали тайны винегрета. И лишь сейчас понятно: было это у времени под ангельским крылом…»
«Не так уж много лет прошло – и вот забыты печи. Из пепла возродилось зло, а пепел – человечий... Отец, ты где на небесах, в раю? А, может, в гетто? Я знаю, что такое страх,здесь, на Земле, не где-то...»
Регулярно возвращаясь к теме маленького человека из гоголевской шинели, я очень часто размышляю о том, что сегодня представляет из себя этот маленький человек. Он по-прежнему озадачен лишь бытовыми вопросами? Или же тяга к искусству, заложенная в нём ещё со времен австралопитека, не даст ему окончательно скатиться в обратную сторону по теории Дарвина? Ведь просто отвратительно то, что мы наблюдаем, когда на выдающихся музыкантов, поэтов, писателей, журналистов порой подписываются всего несколько сотен граждан, а на какого-нибудь откровенного фрика с татуировкой на лице в количестве нескольких миллионов. И я, разумеется, могу понять механизмы воздействия массового «искусства» на обывателя. Оно ему подходит по всем параметрам. Расслабляет после работы. Над ним не надо думать. Оно примитивно... И я даже не сомневаюсь, что определенную часть истеблишмента в любой стране это вполне устраивает, поскольку «такими гражданами» намного легче управлять.
Но парадокс заключается в том, что когда сам народ с характерной ему последовательностью выбирает что полегче, используя интернет, а элита поддерживает его в этом, то всеобщая деградация через несколько десятилетий может привести к необратимым последствиям. Конечно, проблема, которую я обозначил, естественным образом охватывает всё человечество. Но если сфокусировать наше внимание на России, то, как вы считаете, что сегодня можно сделать для улучшения сложившейся ситуации?
Разговоры о том, что каждое последующее поколение менее культурно и образованно, и при этом отдает предпочтение совершенно недостойным увлечениям, известны со времен древнего Рима. Но, как говорится «всё так и всё не так», ибо «каждый выбирает для себя»… И это точно – каждый выбирает в меру воспитанности и образованности, которые получает, прежде всего, в семье. А также в школе, клубах, социальных сетях, компьютерных играх (раньше говорили – на улице). Люди внушаемы и ведомы. Они впитывают то, что витает в атмосфере общества, прежде всего, семьи. И понятия о том, что такое хорошо и плохо получают из тех же источников, плюс кино, музыка, телевидение, интернет, литература, средства массовой информации… Театры и музеи также в этом списке присутствуют, но влияние их не столь велико. Из этого следует, что роль культуры и искусства в становлении личности переоценить невозможно. И что сейчас с этой ролью? Кто среди главных исполнителей? И еще более важно, кто заказывает музыку? Мы можем об этом лишь рассуждать и предполагать, как когда-то, на кухнях в беседах с друзьями за чаем и более крепкими напитками. Если признать, что кино – отражение жизни, и повторить вслед за классиком, что оно «важнейшее их искусств», то, что же отражает это зеркало? Безусловно, полностью охарактеризовать мы это не сможем. Лишь то, что на виду и на слуху. И что же вспоминается сходу? Бесконечные вариации на тему богатырей и сказочных персонажей (в первый раз смотришь с любопытством, потом – с недоумением). Наверное, это нужно, но неужели должно быть главной, магистральной темой кинопроцесса? Что дальше? Столь же бесчисленные детективные сериалы с проницательными женщинами, которые пришли на смену Жегловым и Гоцманам и возглавили убойные отделы. Следующие по теме сериалы «У богатых свои проблемы». Это именно то, что принято называть «мылом» и «жвачкой». Далее – переделки советской киноклассики, которые вызывают один вопрос «Зачем»? Ни одного фильма, снятого лучше оригинала, я не припомню. Особняком стоят якобы развлекательные фильмы, пародирующие (зачем???) талантливые советские комедии. Думаю, что великие режиссеры, снимавшие прекрасное кино, на том свете уже заказали абонементы в ад для всех, кто калечит их прославленные и до сих пор любимые произведения. Наверное, многие из нас побывали в юности в роли вожатых в детских оздоровительных лагерях. Так вот, там в конце каждого потока бывает «Консола» - концерт сотрудников лагеря. Танцы с мётлами и разыгранные сценки из популярных фильмов – это гвозди программы. Почему эти гвозди нынче забиваются в профессиональном кино – большой вопрос. Но уровень этих фильмов совпадает с самодеятельными концертами. Ну, и как не вспомнить удивительные по безвкусию постановки литературной классики, снятые, словно, с главной целью – разочаровать, отбить охоту к дальнейшему чтению произведений великих писателей. И тут уже вопрос не только к создателям этого псевдокино, а к тем, кто его заказывает, финансирует. Это ведь тоже не просто так. Значит, считают, что эта продукция лучше всего воспринимается потребителем (народом – писать не хочется). И параллельно еще одно наблюдение. Очень часто доводится слышать с разных сторон пренебрежительные, брезгливо-насмешливые определения «совок, отстой, тоталитаризм, творческая несвобода»… Это всё о прошедшем времени. Я не собираюсь ни спорить, ни доказывать обратное. Просто хочу спросить: «Если всё так, то почему львиную долю всех праздничных телевизионных программ составляют фильмы, снятые именно в эпоху этого самого «совка»? Почему тогда создавали не стареющие шедевры, а сейчас подобных по уровню киноработ очень мало»? Ответа пока нет. В годы Великой Отечественной войны снимали востребованные временем фильмы, героями которых были современники зрителей, -солдаты, офицеры Красной Армии. И те, кто ждал их возвращения с победой. Вот только несколько названий: «Два бойца», «Небесный тихоход», «Жди меня», «Воздушный извозчик», «Парень из нашего города», «В 6 часов вечера после войны»…
Это качественное кино, которое помогало людям преодолевать тяготы жизни, побеждать. Да, шедевры появились спустя годы, но и эти фильмы смотрятся и сегодня с интересом. Сейчас много ли снято о военных действиях? Документального кино – немало. А художественного? Риторический вопрос. Почему? Тоже нет ответа. Есть ли государственный заказ на эти фильмы? Кстати, книги о современной войне есть, и интересные. Они – как готовые основы для сценариев. Неужели такие фильмы востребованы меньше, чем похабные переделки советских шедевров? Уверен, что они нужны, и их есть кому снимать. Книги, как я уже сказал, появляются, как прозаические, так и поэтические. Среди поэтов выделил бы Елену Заславскую. Ее стихи, пронзительно-искренние, трогательные, привлекают зрелым мастерством, лирической изысканностью. Запомнились романы Александра Можаева, Владимира Пронского, Даниила Туленкова, Игоря Черницкого, Анны Вислоух, Николая Манченко…
Можно было бы порассуждать и об эстрадных песнях, среди которых стойкое лидерство удерживают старые, проверенные временем хиты (из той же «совковой» эпохи). И о рок-музыкантах, казавшихся когда-то истинными борцами за всё хорошее против всего плохого… Время показало, что борьба их имеет твердые коммерческие расценки, обаяние потускнело, а роковые ритмы застряли в компакт-дисках вещевых рынков.
Всё это, и кино, и телевидение, и музыка, и многое другое, определенным образом влияет на уровень культуры и воспитанности людей, на их вкусы и пристрастия, делая кого-то маленькими (не с точки зрения роста), а кого-то – вровень с героями прошлых лет. «Каждый выбирает для себя»… Формула точная и вечная. Как и еще одна: «Хорошо поддаются воспитанию как раз те, кто в нем не нуждается». Что нужно делать? Жить и помнить правду. Рассказывать о ней, быть честным, по крайней мере, по отношению к прошлому.
Из-под снега выглянет асфальт –как лицо из-под белил. Главного ещё я не сказал. Хоть и много, вроде, говорил. Всё старо, как прошлогодний снег. Да и нынешний уже не нов. Хоть и близким кажется успех – Дотянуться не хватает слов. Поищу их в письмах фронтовых. Там про снег и про войну. В лица дядей вечно молодых сквозь их строки загляну. Снег в тех письмах – тоже молодой, лучшие слова – одни на всех. Время между мною и войной – утрамбовано, как снег.
Скажите, как вы относитесь к критике в целом, а также к критическим замечаниям в адрес вашего творчества?
Сразу вспоминаются пушкинские строки: «Румяный критик мой, насмешник толстопузый, готовый век трунить над нашей томной музой, поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной, попробуй, сладим ли с проклятою хандрой»… Румяных толстопузых критиков не встречал. Впрочем, не внешний вид определяет талант. Знаком лично с весьма высокими профессионалами. Главное у всех – следование знаменитому кредо Бориса Пастернака «Во всём мне хочется дойти до самой сути»…
Из современников отметил бы Игоря Волгина, Сергея Чупринина, Светлану Скорик, Виктора Филимонова, Марка Шехтмана, Светлану Замлелову, Михаила Синельникова, Александра Балтина, Александра Кораблева, Виталия Свиридова, Ольгу Балла, Евгения Степанова, Вадима Чекунова…
Для меня важно, чтобы критика была объективная, без мстительного злорадства, вкусовщины и оскорбительной спеси. И тут, наверное, лучше, чем Пушкин не скажешь: «Критика — наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств и литературы. Не говорю о беспристрастии — кто в критике руководствуется чем бы то ни было, кроме чистой любви к искусству, тот уже нисходит в толпу, рабски управляемую низкими, корыстными побуждениями… Где нет любви к искусству, там нет и критики… Старайтесь полюбить художника, ищите красот в его созданиях».
Ну, а что касается критики в свой адрес, я уже в таком возрасте, когда можешь определить, что объективно, а что – нет. В любом случае прочитаю и выслушаю с уважением. А сделаю так, как подскажет мне внутренний голос. Он не обманет.
Буквально на днях Джаред Хорват — нейробиолог, специалист в области нейропедагогики и соучредитель организации LME Global, призванной способствовать внедрению наук в школьные программы по всему миру, назвал зумеров, то есть тех, кто родился с 1997 года, первым поглупевшим поколением людей в истории. Наблюдения за когнитивным развитием людей ведутся с XIX века. Поколение зумеров официально стало первой группой, которая набрала меньше баллов, чем предыдущее поколение. У них выявили снижение внимания, памяти, навыков чтения и математики, а также способности решать проблемы и общего IQ. Меня это заявление, разумеется, не удивило, поскольку я и сам вижу то, что происходит. Но беспокоит другое. Например, в какие руки попадёт творческое наследие всех поэтов и прозаиков от Данте и до наших дней и сможет ли оно сохраниться при такой тенденции в современном обществе, о которой уже прямо говорит нейробиолог и сотни экспертов по всему миру? И хотя я не склонен драматизировать, но если рассматривать новое поколение более пристально, то можно ужаснуться их легкомыслию и уходу от основополагающих принципов... Владимир Давыдович, вы опытный человек и, безусловно, мастер художественного слова. Если можно, ваш прогноз на тему будущего, которое сегодня тревожит не только меня, но и миллионы наших с вами современников.
Не впервые человечество испытывает тревогу, оценивая способности, знания и навыки молодых поколений. Это свойственно всем и везде на протяжении истории человечества. Но, пожалуй, впервые тревога подтверждается выводами нейробиологов. Тем не менее, давать оценки целому поколению – на мой взгляд, занятие сомнительное. И поколения не однородны, и воспитание у всех разное, и зависит оно, прежде всего, от семейных традиций. Школа, друзья, социальные сети, компьютерные игры – всё это оказывает свое влияние на формирование личности. Раньше место социальных сетей занимало чтение («значит, нужные книги ты в детстве читал»), да и игры были другие, связанные с общением во дворе, школе, спортивных секциях. Всё это заменил компьютер, и хорошо это или плохо – тема отдельного разговора. Каким стал средний уровень культуры – выше или ниже, тоже вопрос спорный. Культура ведь не погибает от «глупости масс». Она погибает от утраты взаимосвязи, взаимопередачи. Данте вряд ли был прочитан «всеми». Да и Шекспир, наверное, не был понят «большинством». Большая часть средневековых текстов сохранялась благодаря ничтожному проценту людей — монахам, переписчикам, позже филологам, архивистам, подвижникам. Культура всегда держалась на меньшинстве, а не на среднем уровне способностей общества. И сегодня мы наблюдаем, на мой взгляд, не «поглупение» как таковое, а некое внутреннее нежелание, неготовность к чтению сложных, длинных текстов («слишком много букав»). Зато есть желание задать вопрос «Алло, ГУГЛ», и получить кратенький, понятный ответ, желательно в виде клипа. Это так и называют – клиповое мышление. И еще, любое усилие оценивается – что я буду за это иметь… Что-то сделать просто так, по дружбе – это уже исключение из правил… Но здесь возникает парадокс: среда, которая разрушает внимание большинства, усиливает меньшинство. И потому мне кажется, что будущее культуры — не демократическое и не массовое. Оно сетевое, архивное. Наследие Данте, Пушкина, Чехова, Цветаевой, Пастернака не исчезнет. Но оно будет читаться меньшим числом людей. В принципе, и сейчас – так же. Есть массовая культура, есть базовый уровень. И есть хранители сложности. А бумажные документы, книги, источники, или цифровые – это уже примета нового времени.
Мнимое легкомыслие нового поколения бросается в глаза, но оно, мне кажется, обманчиво. Возможно, это форма защиты от перегруженности. Слишком много информации. Слишком быстро она подается и меняется. При этом у молодых людей появилось то, чего не было у предыдущих поколений: демонстративная житейская и этическая прагматичность, подозрительность к авторитетам, умение и возможность мгновенно находить необходимые сведения, отсутствие иллюзий о «великом будущем». Выживанию культуры это никак не помешает. Но, вероятно, массовый читатель сложных текстов исчезнет. Элитарность культуры станет открытой, а не скрытой. Без стыда и без оправданий. При этом искусственный интеллект позволит тем, кто ищет глубину, заходить дальше и быстрее. Культура сохранится, но она будет личным подвигом. Впрочем, так было всегда в большей или меньшей степени.
И, пожалуй, главное. Каждое поколение кажется предыдущему деградирующим, потому что оно перестаёт отражать его ценности. Но культура живёт не в отражении, а в противостоянии времени. Если вас это тревожит — значит, вы уже на стороне сохранения. А этого, как показывает история, обычно оказывается достаточно.
Благодарю вас за ответ, Владимир Давыдович, в котором каждый сможет увидеть и житейскую мудрость, и неувядаемый оптимизм... Правда, тут же мне вспомнилась фраза из книги выдающегося русского философа Николая Бердяева: «...Пессимизм все же означает более глубокое отношение к жизни и большую чувствительность к страданию и злу жизни...»
При этом, на мой взгляд, ни одна из этих крайностей сама по себе не ведёт к истинному пониманию жизни. Вероятнее всего, только некий симбиоз оптимизма и пессимизма, остужаемый в недрах высокого интеллекта, наряду с другими составляющими, и является тем самым механизмом, с помощью которого люди способны делать реалистичные выводы и давать относительно точные прогнозы.
Ну а теперь, с вашего позволения, вопросы в формате блиц:
Какая ваша главная черта?
Целеустремлённость
Ваше любимое занятие?
Чтение, безмятежные размышления о жизни
Ваша идея о счастье?
Хорошее здоровье и самочувствие моё и моих близких, присутствующих на церемонии вручения мне Нобелевской премии по литературе. Более реально - максимальная самореализация, достижение поставленной цели. Хорошее здоровье и самочувствие – само собой.
Лучший поэт всех времён?
Александр Сергеевич Пушкин
Качество, которое вы больше всего цените в людях?
В мужчине - надёжность, обязательность, интеллигентность. В женщине - заботливость, отзывчивость, умение сопереживать, любить
Ваш любимый цвет?
Красный
Лучший композитор всех времён?
Чайковский, Рахманинов, Шостакович, Дунаевский, Тухманов, Зацепин, Пожлаков, Пол Маккартни…
Ваш девиз?
Невзирая ни на что
Если дьявол предложит вам бессмертие в обмен на душу, что вы ему ответите?
Улыбнусь и скажу: «Спасибо, но я уже бессмертен — в своих поступках и словах, не только сказанных, но и записанных. А душу по бартеру не сдаю».
Бессмертие без смысла — это как бесконечная пауза. А душа как раз и делает время живым: ошибаться, любить, бояться, выбирать. Без неё вечность была бы просто длинным коридором без дверей.
К чему вы испытываете отвращение?
К несправедливости, предательству, непорядочности
Если бы у вас появилась возможность переместиться в прошлое, какой бы это был век?
История лишь меняет декорации, костюмы и инструменты — а человек остаётся тем же. Те же страхи, та же жажда признания, та же борьба между светом и тенью внутри. Меняются формы насилия, но не их природа и истоки. Честь и подлость просто надевают разную одежду: когда-то это был меч, сегодня — слово или кнопка. Зависть и бескорыстие идут рядом уже тысячи лет, как два спутника человечества. В древних текстах мы читаем не про «прошлых людей», а про себя. И потому вопрос не в том, в каком веке жить, а каким человеком быть в любом веке.
Оказавшись перед Богом, что вы ему скажете?
Наверное, скажу: «Спасибо за жизнь. За вопросы и ответы. Если где-то и ошибался, но старался любить, прощать и быть честным».
А, возможно, и не нужно ничего говорить. Достаточно просто быть — со всеми сомнениями, тишиной, мечтами. Если слова появятся, значит, появятся. Если нет — тоже нормально.
Ещё раз хочу поблагодарить вас, Владимир Давыдович! У нас получилась хорошая интеллектуальная беседа с вами. А это именно то, чего я и добиваюсь каждый раз в противовес всеобщему легкомыслию. Буду рад, если вы напоследок пожелаете что-нибудь нашему журналу.
Пусть «Терантелла» звучит, как настоящий танец слова — стремительно, страстно и свободно. А каждая публикация будет шагом вперёд, каждый номер — новым витком вдохновения, а каждый автор — открытием. Желаю журналу долгой и яркой жизни, талантливых авторов и благодарных читателей! И пусть журнал остаётся пространством живого слова, где литература звучит современно и глубоко.
И, конечно, согревает понимание того, что, общаясь с внуками, помогаю им становиться хорошими людьми. Они прекрасно знают русский язык и разбираются, «кто есть кто», исходя из понятий исторической правды и справедливости. Думаю, что одно это оправдывает мое пребывание здесь. Мы живем в пригороде Франкфурта - Бад-Зодене. Небольшой городок, когда-то был курортом с минеральной водой. Считалось, что она помогает при туберкулезе. Но время и пенициллин развеяли эти ошибочные воззрения. Тем не менее, курортный парк и бюветы с водой (горько-соленой) напоминают о прошлом, в котором Китти из романа Толстого ездила «на воды в Зоден». Это как раз сюда. Есть в городе вилла Льва Толстого, здесь бывали Чайковский, Достоевский, Тургенев... Сейчас, русская речь слышна здесь часто. Еврейская община находится во Франкфурте, и я в ней зарегистрирован. Но бываю там - очень редко. Поначалу думал, что пригласят почитать стихи. Не пригласили. Впрочем, в русскую воскресную школу Франкфурта (кстати, очень хорошую) - тоже. Поэтому тешат воспоминания о выступлениях в школах и институтах Луганска. Германия прошла серьезный процесс денацификации. Внешняя доброжелательность, улыбка (пусть и равнодушная) – обязательные приметы при встрече даже с незнакомым человеком. Но какое внутреннее содержание скрыто за демонстративной приветливостью – познается в каждом конкретном случае опытным путем. Человеческая натура меняется трудно (скорее всего, вообще не меняется). Потому, многое зависит от воздействия пропаганды, рекламы, средств массовой информации. Они пока все в угаре русофобии. Это отвратительно, хочется надеяться, что такое умопомрачение временно. Тем более, что есть люди, которые не поддались этому оболваниванию. Всё проходит, пройдет и это. Невозможно ведь долго действовать в ущерб своей стране и ее гражданам. Выгодно не враждовать, а сотрудничать, дружить. Вроде, банальное утверждение, но с каким трудом доходит и до политиков, и до простых людей.
Впрочем, в личном общении ничего такого я не замечаю, потому что, практически, нигде не бываю. Круг общения – семейный и дружеский, в котором все говорят на русском языке, и взгляды у нас у всех совпадают. Родня со стороны зятя жены – мои ровесники, русские немцы из омской области, прекрасные, добрые, отзывчивые люди. Отношения действительно, самые родственные. А вот с языком – не близкие. Учил его на курсах около полугода и успешно сдал экзаменационный тест на уровень В1. Но поскольку вокруг меня все говорят на русском, а на работу по возрасту уже не приглашали, то знания языка со временем не улучшаются, а наоборот. Помогает словарь-разговорник, который сейчас в каждом телефоне - полезная вещь. Пусть во всех словарях и в нашей жизни будет больше доброты и света, правды и счастья, мира и справедливости. И, чтобы, говоря о времени, мы всегда помнили о его ангельском крыле. Даже тогда, когда мертвые души – не только персонажи великой поэмы.
«Вновь время мертвых душ. Цена им грош.… Жизнь далека от праведного слова. Тем более, и тень уже свинцова. А думалось уж замуж невтерпеж... На праздники встречались за столом и обсуждали тайны винегрета. И лишь сейчас понятно: было это у времени под ангельским крылом…»
«Не так уж много лет прошло – и вот забыты печи. Из пепла возродилось зло, а пепел – человечий... Отец, ты где на небесах, в раю? А, может, в гетто? Я знаю, что такое страх,здесь, на Земле, не где-то...»
Регулярно возвращаясь к теме маленького человека из гоголевской шинели, я очень часто размышляю о том, что сегодня представляет из себя этот маленький человек. Он по-прежнему озадачен лишь бытовыми вопросами? Или же тяга к искусству, заложенная в нём ещё со времен австралопитека, не даст ему окончательно скатиться в обратную сторону по теории Дарвина? Ведь просто отвратительно то, что мы наблюдаем, когда на выдающихся музыкантов, поэтов, писателей, журналистов порой подписываются всего несколько сотен граждан, а на какого-нибудь откровенного фрика с татуировкой на лице в количестве нескольких миллионов. И я, разумеется, могу понять механизмы воздействия массового «искусства» на обывателя. Оно ему подходит по всем параметрам. Расслабляет после работы. Над ним не надо думать. Оно примитивно... И я даже не сомневаюсь, что определенную часть истеблишмента в любой стране это вполне устраивает, поскольку «такими гражданами» намного легче управлять.
Но парадокс заключается в том, что когда сам народ с характерной ему последовательностью выбирает что полегче, используя интернет, а элита поддерживает его в этом, то всеобщая деградация через несколько десятилетий может привести к необратимым последствиям. Конечно, проблема, которую я обозначил, естественным образом охватывает всё человечество. Но если сфокусировать наше внимание на России, то, как вы считаете, что сегодня можно сделать для улучшения сложившейся ситуации?
Разговоры о том, что каждое последующее поколение менее культурно и образованно, и при этом отдает предпочтение совершенно недостойным увлечениям, известны со времен древнего Рима. Но, как говорится «всё так и всё не так», ибо «каждый выбирает для себя»… И это точно – каждый выбирает в меру воспитанности и образованности, которые получает, прежде всего, в семье. А также в школе, клубах, социальных сетях, компьютерных играх (раньше говорили – на улице). Люди внушаемы и ведомы. Они впитывают то, что витает в атмосфере общества, прежде всего, семьи. И понятия о том, что такое хорошо и плохо получают из тех же источников, плюс кино, музыка, телевидение, интернет, литература, средства массовой информации… Театры и музеи также в этом списке присутствуют, но влияние их не столь велико. Из этого следует, что роль культуры и искусства в становлении личности переоценить невозможно. И что сейчас с этой ролью? Кто среди главных исполнителей? И еще более важно, кто заказывает музыку? Мы можем об этом лишь рассуждать и предполагать, как когда-то, на кухнях в беседах с друзьями за чаем и более крепкими напитками. Если признать, что кино – отражение жизни, и повторить вслед за классиком, что оно «важнейшее их искусств», то, что же отражает это зеркало? Безусловно, полностью охарактеризовать мы это не сможем. Лишь то, что на виду и на слуху. И что же вспоминается сходу? Бесконечные вариации на тему богатырей и сказочных персонажей (в первый раз смотришь с любопытством, потом – с недоумением). Наверное, это нужно, но неужели должно быть главной, магистральной темой кинопроцесса? Что дальше? Столь же бесчисленные детективные сериалы с проницательными женщинами, которые пришли на смену Жегловым и Гоцманам и возглавили убойные отделы. Следующие по теме сериалы «У богатых свои проблемы». Это именно то, что принято называть «мылом» и «жвачкой». Далее – переделки советской киноклассики, которые вызывают один вопрос «Зачем»? Ни одного фильма, снятого лучше оригинала, я не припомню. Особняком стоят якобы развлекательные фильмы, пародирующие (зачем???) талантливые советские комедии. Думаю, что великие режиссеры, снимавшие прекрасное кино, на том свете уже заказали абонементы в ад для всех, кто калечит их прославленные и до сих пор любимые произведения. Наверное, многие из нас побывали в юности в роли вожатых в детских оздоровительных лагерях. Так вот, там в конце каждого потока бывает «Консола» - концерт сотрудников лагеря. Танцы с мётлами и разыгранные сценки из популярных фильмов – это гвозди программы. Почему эти гвозди нынче забиваются в профессиональном кино – большой вопрос. Но уровень этих фильмов совпадает с самодеятельными концертами. Ну, и как не вспомнить удивительные по безвкусию постановки литературной классики, снятые, словно, с главной целью – разочаровать, отбить охоту к дальнейшему чтению произведений великих писателей. И тут уже вопрос не только к создателям этого псевдокино, а к тем, кто его заказывает, финансирует. Это ведь тоже не просто так. Значит, считают, что эта продукция лучше всего воспринимается потребителем (народом – писать не хочется). И параллельно еще одно наблюдение. Очень часто доводится слышать с разных сторон пренебрежительные, брезгливо-насмешливые определения «совок, отстой, тоталитаризм, творческая несвобода»… Это всё о прошедшем времени. Я не собираюсь ни спорить, ни доказывать обратное. Просто хочу спросить: «Если всё так, то почему львиную долю всех праздничных телевизионных программ составляют фильмы, снятые именно в эпоху этого самого «совка»? Почему тогда создавали не стареющие шедевры, а сейчас подобных по уровню киноработ очень мало»? Ответа пока нет. В годы Великой Отечественной войны снимали востребованные временем фильмы, героями которых были современники зрителей, -солдаты, офицеры Красной Армии. И те, кто ждал их возвращения с победой. Вот только несколько названий: «Два бойца», «Небесный тихоход», «Жди меня», «Воздушный извозчик», «Парень из нашего города», «В 6 часов вечера после войны»…
Это качественное кино, которое помогало людям преодолевать тяготы жизни, побеждать. Да, шедевры появились спустя годы, но и эти фильмы смотрятся и сегодня с интересом. Сейчас много ли снято о военных действиях? Документального кино – немало. А художественного? Риторический вопрос. Почему? Тоже нет ответа. Есть ли государственный заказ на эти фильмы? Кстати, книги о современной войне есть, и интересные. Они – как готовые основы для сценариев. Неужели такие фильмы востребованы меньше, чем похабные переделки советских шедевров? Уверен, что они нужны, и их есть кому снимать. Книги, как я уже сказал, появляются, как прозаические, так и поэтические. Среди поэтов выделил бы Елену Заславскую. Ее стихи, пронзительно-искренние, трогательные, привлекают зрелым мастерством, лирической изысканностью. Запомнились романы Александра Можаева, Владимира Пронского, Даниила Туленкова, Игоря Черницкого, Анны Вислоух, Николая Манченко…
Можно было бы порассуждать и об эстрадных песнях, среди которых стойкое лидерство удерживают старые, проверенные временем хиты (из той же «совковой» эпохи). И о рок-музыкантах, казавшихся когда-то истинными борцами за всё хорошее против всего плохого… Время показало, что борьба их имеет твердые коммерческие расценки, обаяние потускнело, а роковые ритмы застряли в компакт-дисках вещевых рынков.
Всё это, и кино, и телевидение, и музыка, и многое другое, определенным образом влияет на уровень культуры и воспитанности людей, на их вкусы и пристрастия, делая кого-то маленькими (не с точки зрения роста), а кого-то – вровень с героями прошлых лет. «Каждый выбирает для себя»… Формула точная и вечная. Как и еще одна: «Хорошо поддаются воспитанию как раз те, кто в нем не нуждается». Что нужно делать? Жить и помнить правду. Рассказывать о ней, быть честным, по крайней мере, по отношению к прошлому.
Из-под снега выглянет асфальт –как лицо из-под белил. Главного ещё я не сказал. Хоть и много, вроде, говорил. Всё старо, как прошлогодний снег. Да и нынешний уже не нов. Хоть и близким кажется успех – Дотянуться не хватает слов. Поищу их в письмах фронтовых. Там про снег и про войну. В лица дядей вечно молодых сквозь их строки загляну. Снег в тех письмах – тоже молодой, лучшие слова – одни на всех. Время между мною и войной – утрамбовано, как снег.
Скажите, как вы относитесь к критике в целом, а также к критическим замечаниям в адрес вашего творчества?
Сразу вспоминаются пушкинские строки: «Румяный критик мой, насмешник толстопузый, готовый век трунить над нашей томной музой, поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной, попробуй, сладим ли с проклятою хандрой»… Румяных толстопузых критиков не встречал. Впрочем, не внешний вид определяет талант. Знаком лично с весьма высокими профессионалами. Главное у всех – следование знаменитому кредо Бориса Пастернака «Во всём мне хочется дойти до самой сути»…
Из современников отметил бы Игоря Волгина, Сергея Чупринина, Светлану Скорик, Виктора Филимонова, Марка Шехтмана, Светлану Замлелову, Михаила Синельникова, Александра Балтина, Александра Кораблева, Виталия Свиридова, Ольгу Балла, Евгения Степанова, Вадима Чекунова…
Для меня важно, чтобы критика была объективная, без мстительного злорадства, вкусовщины и оскорбительной спеси. И тут, наверное, лучше, чем Пушкин не скажешь: «Критика — наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств и литературы. Не говорю о беспристрастии — кто в критике руководствуется чем бы то ни было, кроме чистой любви к искусству, тот уже нисходит в толпу, рабски управляемую низкими, корыстными побуждениями… Где нет любви к искусству, там нет и критики… Старайтесь полюбить художника, ищите красот в его созданиях».
Ну, а что касается критики в свой адрес, я уже в таком возрасте, когда можешь определить, что объективно, а что – нет. В любом случае прочитаю и выслушаю с уважением. А сделаю так, как подскажет мне внутренний голос. Он не обманет.
Буквально на днях Джаред Хорват — нейробиолог, специалист в области нейропедагогики и соучредитель организации LME Global, призванной способствовать внедрению наук в школьные программы по всему миру, назвал зумеров, то есть тех, кто родился с 1997 года, первым поглупевшим поколением людей в истории. Наблюдения за когнитивным развитием людей ведутся с XIX века. Поколение зумеров официально стало первой группой, которая набрала меньше баллов, чем предыдущее поколение. У них выявили снижение внимания, памяти, навыков чтения и математики, а также способности решать проблемы и общего IQ. Меня это заявление, разумеется, не удивило, поскольку я и сам вижу то, что происходит. Но беспокоит другое. Например, в какие руки попадёт творческое наследие всех поэтов и прозаиков от Данте и до наших дней и сможет ли оно сохраниться при такой тенденции в современном обществе, о которой уже прямо говорит нейробиолог и сотни экспертов по всему миру? И хотя я не склонен драматизировать, но если рассматривать новое поколение более пристально, то можно ужаснуться их легкомыслию и уходу от основополагающих принципов... Владимир Давыдович, вы опытный человек и, безусловно, мастер художественного слова. Если можно, ваш прогноз на тему будущего, которое сегодня тревожит не только меня, но и миллионы наших с вами современников.
Не впервые человечество испытывает тревогу, оценивая способности, знания и навыки молодых поколений. Это свойственно всем и везде на протяжении истории человечества. Но, пожалуй, впервые тревога подтверждается выводами нейробиологов. Тем не менее, давать оценки целому поколению – на мой взгляд, занятие сомнительное. И поколения не однородны, и воспитание у всех разное, и зависит оно, прежде всего, от семейных традиций. Школа, друзья, социальные сети, компьютерные игры – всё это оказывает свое влияние на формирование личности. Раньше место социальных сетей занимало чтение («значит, нужные книги ты в детстве читал»), да и игры были другие, связанные с общением во дворе, школе, спортивных секциях. Всё это заменил компьютер, и хорошо это или плохо – тема отдельного разговора. Каким стал средний уровень культуры – выше или ниже, тоже вопрос спорный. Культура ведь не погибает от «глупости масс». Она погибает от утраты взаимосвязи, взаимопередачи. Данте вряд ли был прочитан «всеми». Да и Шекспир, наверное, не был понят «большинством». Большая часть средневековых текстов сохранялась благодаря ничтожному проценту людей — монахам, переписчикам, позже филологам, архивистам, подвижникам. Культура всегда держалась на меньшинстве, а не на среднем уровне способностей общества. И сегодня мы наблюдаем, на мой взгляд, не «поглупение» как таковое, а некое внутреннее нежелание, неготовность к чтению сложных, длинных текстов («слишком много букав»). Зато есть желание задать вопрос «Алло, ГУГЛ», и получить кратенький, понятный ответ, желательно в виде клипа. Это так и называют – клиповое мышление. И еще, любое усилие оценивается – что я буду за это иметь… Что-то сделать просто так, по дружбе – это уже исключение из правил… Но здесь возникает парадокс: среда, которая разрушает внимание большинства, усиливает меньшинство. И потому мне кажется, что будущее культуры — не демократическое и не массовое. Оно сетевое, архивное. Наследие Данте, Пушкина, Чехова, Цветаевой, Пастернака не исчезнет. Но оно будет читаться меньшим числом людей. В принципе, и сейчас – так же. Есть массовая культура, есть базовый уровень. И есть хранители сложности. А бумажные документы, книги, источники, или цифровые – это уже примета нового времени.
Мнимое легкомыслие нового поколения бросается в глаза, но оно, мне кажется, обманчиво. Возможно, это форма защиты от перегруженности. Слишком много информации. Слишком быстро она подается и меняется. При этом у молодых людей появилось то, чего не было у предыдущих поколений: демонстративная житейская и этическая прагматичность, подозрительность к авторитетам, умение и возможность мгновенно находить необходимые сведения, отсутствие иллюзий о «великом будущем». Выживанию культуры это никак не помешает. Но, вероятно, массовый читатель сложных текстов исчезнет. Элитарность культуры станет открытой, а не скрытой. Без стыда и без оправданий. При этом искусственный интеллект позволит тем, кто ищет глубину, заходить дальше и быстрее. Культура сохранится, но она будет личным подвигом. Впрочем, так было всегда в большей или меньшей степени.
И, пожалуй, главное. Каждое поколение кажется предыдущему деградирующим, потому что оно перестаёт отражать его ценности. Но культура живёт не в отражении, а в противостоянии времени. Если вас это тревожит — значит, вы уже на стороне сохранения. А этого, как показывает история, обычно оказывается достаточно.
Благодарю вас за ответ, Владимир Давыдович, в котором каждый сможет увидеть и житейскую мудрость, и неувядаемый оптимизм... Правда, тут же мне вспомнилась фраза из книги выдающегося русского философа Николая Бердяева: «...Пессимизм все же означает более глубокое отношение к жизни и большую чувствительность к страданию и злу жизни...»
При этом, на мой взгляд, ни одна из этих крайностей сама по себе не ведёт к истинному пониманию жизни. Вероятнее всего, только некий симбиоз оптимизма и пессимизма, остужаемый в недрах высокого интеллекта, наряду с другими составляющими, и является тем самым механизмом, с помощью которого люди способны делать реалистичные выводы и давать относительно точные прогнозы.
Ну а теперь, с вашего позволения, вопросы в формате блиц:
Какая ваша главная черта?
Целеустремлённость
Ваше любимое занятие?
Чтение, безмятежные размышления о жизни
Ваша идея о счастье?
Хорошее здоровье и самочувствие моё и моих близких, присутствующих на церемонии вручения мне Нобелевской премии по литературе. Более реально - максимальная самореализация, достижение поставленной цели. Хорошее здоровье и самочувствие – само собой.
Лучший поэт всех времён?
Александр Сергеевич Пушкин
Качество, которое вы больше всего цените в людях?
В мужчине - надёжность, обязательность, интеллигентность. В женщине - заботливость, отзывчивость, умение сопереживать, любить
Ваш любимый цвет?
Красный
Лучший композитор всех времён?
Чайковский, Рахманинов, Шостакович, Дунаевский, Тухманов, Зацепин, Пожлаков, Пол Маккартни…
Ваш девиз?
Невзирая ни на что
Если дьявол предложит вам бессмертие в обмен на душу, что вы ему ответите?
Улыбнусь и скажу: «Спасибо, но я уже бессмертен — в своих поступках и словах, не только сказанных, но и записанных. А душу по бартеру не сдаю».
Бессмертие без смысла — это как бесконечная пауза. А душа как раз и делает время живым: ошибаться, любить, бояться, выбирать. Без неё вечность была бы просто длинным коридором без дверей.
К чему вы испытываете отвращение?
К несправедливости, предательству, непорядочности
Если бы у вас появилась возможность переместиться в прошлое, какой бы это был век?
История лишь меняет декорации, костюмы и инструменты — а человек остаётся тем же. Те же страхи, та же жажда признания, та же борьба между светом и тенью внутри. Меняются формы насилия, но не их природа и истоки. Честь и подлость просто надевают разную одежду: когда-то это был меч, сегодня — слово или кнопка. Зависть и бескорыстие идут рядом уже тысячи лет, как два спутника человечества. В древних текстах мы читаем не про «прошлых людей», а про себя. И потому вопрос не в том, в каком веке жить, а каким человеком быть в любом веке.
Оказавшись перед Богом, что вы ему скажете?
Наверное, скажу: «Спасибо за жизнь. За вопросы и ответы. Если где-то и ошибался, но старался любить, прощать и быть честным».
А, возможно, и не нужно ничего говорить. Достаточно просто быть — со всеми сомнениями, тишиной, мечтами. Если слова появятся, значит, появятся. Если нет — тоже нормально.
Ещё раз хочу поблагодарить вас, Владимир Давыдович! У нас получилась хорошая интеллектуальная беседа с вами. А это именно то, чего я и добиваюсь каждый раз в противовес всеобщему легкомыслию. Буду рад, если вы напоследок пожелаете что-нибудь нашему журналу.
Пусть «Терантелла» звучит, как настоящий танец слова — стремительно, страстно и свободно. А каждая публикация будет шагом вперёд, каждый номер — новым витком вдохновения, а каждый автор — открытием. Желаю журналу долгой и яркой жизни, талантливых авторов и благодарных читателей! И пусть журнал остаётся пространством живого слова, где литература звучит современно и глубоко.
Владимир Спектор
У ВРЕМЕНИ ПОД АНГЕЛЬСКИМ КРЫЛОМ…
* * *
У зимы короткий век – чай да сахар, тары-бары.
Выпал снег, растаял снег. Новый год – и снова старый.
И, как будто ни при чём, вальс, звучащий в ритме снега,
Но чуть слышно под плечом – жизни пляшущее эхо.
Растворяется в груди дня короткого истома,
А в окошке, – погляди, тень танцующего дома,
Дом продрог, и дальний свет, пробиваясь ненароком,
Сам отыскивает след в день наивный и жестокий.
***
И воздуха простор, и красоты загадка,
И углем на холсте придуманный сюжет
О том, что даль близка, и близость сроков кратких
Не обещает «да». Но что такое «нет»,
Когда весь мир холста – пространство роковое,
Когда война и мир – в глазах и наяву.
И кажется, весь мир, и всё вообще – лишь двое,
И воздуха простор, влюблённый в синеву.
***
В области сердца – сердечная смута.
Сердце – не камень, и кровь – не вода.
Кто-то когда-то расскажет кому-то,
Как переходит «всегда» в «никогда».
Кто-то расскажет, увидит, услышит
В области сердца тревогу-печаль.
Память всё ближе, а небо всё выше.
И ничего не попишешь. А жаль.
***
А живу я хорошо. Всё, что было, всё что стало,
Кто ушёл, а кто пришёл, что упало, то пропало –
Вспоминаю, днём с огнём нахожу ушедший полдень,
Ну, а что хранится в нём – чемодан любви и осень.
А живу я хорошо. Чай да сахар, день да вечер.
Зачерствевший пирожок догрызаю. А на плечи
Давит неба сизый дым, птичий гомон, звон трамвая…
«Хорошо быть молодым… Просто лучше не бывает»…
* * *
Казалось, там оркестр, а это – ветер…
И каждый слышал музыку свою.
Совсем не ветер за неё в ответе –
Вся жизнь стоит у бездны на краю.
Всё в свой черед – звучали и печали,
И эхом в них – родная сторона.
Орудия внезапно замолчали,
Чтоб «Ода к радости» была слышна.
* * *
Совсем некстати опера слышна…
Каварадосси с Тоской погибают,
И, как тогда, решает всё война,
В которой музыка звучит по краю
Искусства жить, души не приоткрыв,
И слышать арию, как в небе птицу.
И сквозь войну угадывать мотив,
Что так случайно и легко струится.
* * *
Оставим за скобками яркие краски,
Добавим дожди, вычтем зимнее время.
И что в результате? Опасно без маски.
Опасно быть с теми, и страшно – не с теми.
Зима на пороге. И в ритме Вивальди
Уходят одни, а другие смеются.
И время вмерзает под лед на асфальте,
Как вечная тень мировых революций.
* * *
Вновь время мертвых душ. Цена им грош.…
Жизнь далека от праведного слова.
Тем более, и тень уже свинцова.
А думалось «уж замуж невтерпеж»...
На праздники встречались за столом
И обсуждали тайны винегрета.
И лишь сейчас понятно: было это
У времени под ангельским крылом
* * *
Дышу, как в последний раз, пока ещё свет не погас,
И листья взлетают упруго. Иду вдоль Луганских снов,
Как знающий нечто Иов, и выход ищу из круга.
Дышу, как в последний раз, в предутренний, ласковый час,
Взлетая и падая снова. И взлетная полоса,
В мои превратившись глаза, следит за мной несурово.
* * *
Едем, едем… Кто-то кружит. Кто – петляет по спирали.
И следит – не сесть бы в лужу, чтобы вдруг не обогнали.
А дорога-то щербата. Проезжаем чьи-то даты,
Чьи-то хаты, казематы… В небе скачет конь крылатый.
А дорога – не цветами, вся усыпана камнями,
Изборождена следами, и пропитана веками, и годами, и часами…
И слезами вся дорога, как святой водой умыта.
Скользко. Смотрят все под ноги. Сеют звезды через сито.
В спешке звёзд не замечают. Звезды падают на землю.
А дорога мчится дальше. А из звёзд растут деревья
* * *
Всё пройдёт, проходит и прошло
Сквозь огонь несбывшихся желаний.
Помнить, ждать и верить – ремесло
Различать, где поздний, а где ранний
Свет в окне и глаз небесных свет,
Недопонимая смысл урока.
Всё проходит… Память шепчет: «Нет»
И молчит. Тревожно, одиноко…
* * *
Закончится всё – и война, и беда,
Не раньше, не позже. В свой срок.
Но тех, кто ушёл в никуда навсегда,
Утешит ли этот итог?
И, всё же, сквозь слёзы родни и страны,
Сквозь памяти строгий салют
Виднеется правда осколком луны,
И правду победой зовут…
У ВРЕМЕНИ ПОД АНГЕЛЬСКИМ КРЫЛОМ…
* * *
У зимы короткий век – чай да сахар, тары-бары.
Выпал снег, растаял снег. Новый год – и снова старый.
И, как будто ни при чём, вальс, звучащий в ритме снега,
Но чуть слышно под плечом – жизни пляшущее эхо.
Растворяется в груди дня короткого истома,
А в окошке, – погляди, тень танцующего дома,
Дом продрог, и дальний свет, пробиваясь ненароком,
Сам отыскивает след в день наивный и жестокий.
***
И воздуха простор, и красоты загадка,
И углем на холсте придуманный сюжет
О том, что даль близка, и близость сроков кратких
Не обещает «да». Но что такое «нет»,
Когда весь мир холста – пространство роковое,
Когда война и мир – в глазах и наяву.
И кажется, весь мир, и всё вообще – лишь двое,
И воздуха простор, влюблённый в синеву.
***
В области сердца – сердечная смута.
Сердце – не камень, и кровь – не вода.
Кто-то когда-то расскажет кому-то,
Как переходит «всегда» в «никогда».
Кто-то расскажет, увидит, услышит
В области сердца тревогу-печаль.
Память всё ближе, а небо всё выше.
И ничего не попишешь. А жаль.
***
А живу я хорошо. Всё, что было, всё что стало,
Кто ушёл, а кто пришёл, что упало, то пропало –
Вспоминаю, днём с огнём нахожу ушедший полдень,
Ну, а что хранится в нём – чемодан любви и осень.
А живу я хорошо. Чай да сахар, день да вечер.
Зачерствевший пирожок догрызаю. А на плечи
Давит неба сизый дым, птичий гомон, звон трамвая…
«Хорошо быть молодым… Просто лучше не бывает»…
* * *
Казалось, там оркестр, а это – ветер…
И каждый слышал музыку свою.
Совсем не ветер за неё в ответе –
Вся жизнь стоит у бездны на краю.
Всё в свой черед – звучали и печали,
И эхом в них – родная сторона.
Орудия внезапно замолчали,
Чтоб «Ода к радости» была слышна.
* * *
Совсем некстати опера слышна…
Каварадосси с Тоской погибают,
И, как тогда, решает всё война,
В которой музыка звучит по краю
Искусства жить, души не приоткрыв,
И слышать арию, как в небе птицу.
И сквозь войну угадывать мотив,
Что так случайно и легко струится.
* * *
Оставим за скобками яркие краски,
Добавим дожди, вычтем зимнее время.
И что в результате? Опасно без маски.
Опасно быть с теми, и страшно – не с теми.
Зима на пороге. И в ритме Вивальди
Уходят одни, а другие смеются.
И время вмерзает под лед на асфальте,
Как вечная тень мировых революций.
* * *
Вновь время мертвых душ. Цена им грош.…
Жизнь далека от праведного слова.
Тем более, и тень уже свинцова.
А думалось «уж замуж невтерпеж»...
На праздники встречались за столом
И обсуждали тайны винегрета.
И лишь сейчас понятно: было это
У времени под ангельским крылом
* * *
Дышу, как в последний раз, пока ещё свет не погас,
И листья взлетают упруго. Иду вдоль Луганских снов,
Как знающий нечто Иов, и выход ищу из круга.
Дышу, как в последний раз, в предутренний, ласковый час,
Взлетая и падая снова. И взлетная полоса,
В мои превратившись глаза, следит за мной несурово.
* * *
Едем, едем… Кто-то кружит. Кто – петляет по спирали.
И следит – не сесть бы в лужу, чтобы вдруг не обогнали.
А дорога-то щербата. Проезжаем чьи-то даты,
Чьи-то хаты, казематы… В небе скачет конь крылатый.
А дорога – не цветами, вся усыпана камнями,
Изборождена следами, и пропитана веками, и годами, и часами…
И слезами вся дорога, как святой водой умыта.
Скользко. Смотрят все под ноги. Сеют звезды через сито.
В спешке звёзд не замечают. Звезды падают на землю.
А дорога мчится дальше. А из звёзд растут деревья
* * *
Всё пройдёт, проходит и прошло
Сквозь огонь несбывшихся желаний.
Помнить, ждать и верить – ремесло
Различать, где поздний, а где ранний
Свет в окне и глаз небесных свет,
Недопонимая смысл урока.
Всё проходит… Память шепчет: «Нет»
И молчит. Тревожно, одиноко…
* * *
Закончится всё – и война, и беда,
Не раньше, не позже. В свой срок.
Но тех, кто ушёл в никуда навсегда,
Утешит ли этот итог?
И, всё же, сквозь слёзы родни и страны,
Сквозь памяти строгий салют
Виднеется правда осколком луны,
И правду победой зовут…
Автор публикации Борис Эхтин, главный редактор журнала TERANTELLA.
Февраль/2026
