Темнеющий дом в половине утра.

В нём кто-то кого-то любит.

Какая же гадость эта еда,

Что передо мной на блюде.

Порывистый ветер там, за окном,

Качает деревья. И время

Уносит в оконный этот проём

Меня и мое поколенье.

В разгаре лето, я в ударе,

а может быть, и нет, не знаю,

напротив в арочном ангаре

под звуки пилорамы засыпаю

я кофе в синенький стакан,

работы много, править тексты,

те, что прислал я сам себе,

в них смыслы, выводы, протесты

и имя автора на Б.

Проникновенные слова

Летят над миром в эту среду,

И, огибая города,

В трамвае с ними просто еду.

Хоть всё вокруг не идеально,

И много разного на свете,

Поэт напишет гениально,

И напечатают в газете.

И даже в эти пять минут,

Увековеченный на фото,

Я знаю точно, что не врут

Глаза... влюблённые в кого-то.

Вот она, жизнь, на ладони смотри,

Детство и старость так близко,

Время подкралось к тебе изнутри

С хитрым лицом василиска.

Черные кони с повозкой во тьме

Мчатся, пространство сжигая,

Вот оно, прошлое, в тишине

Машет тебе, отпуская.

Крики без звука и тело — гранит,

Пропасть и ад под ногами,

Рядом с тобой уже дьявол стоит,

С дьявольскими рогами.

Песня последняя в омут и прах,

Люди тебя не услышат,

Вечный покой, удушающий страх,

Легкие больше не дышат.

Небо из стали и горечь во рту,

Сон твой, увы, настоящий,

Переступив через эту черту,

Не просыпается спящий.

Обязательно что-то должно быть в этих стихах:

или жизнь, или смерть, или что там ещё у всех.

Если я не найду подходящий сюжет, то крах.

Если будут не теми слова — это вызовет смех.

Сколько бедных сирот вдалеке за забором в приюте,

а по телику снова агрессия, юмор дурацкий.

Я опять в поэтическом сто двадцать пятом маршруте,

размышляю, как тот персонаж по фамилии Чацкий.

За окном темнота, за душой панорама грехов.

Тяжело умирать, но всё помнить ещё тяжелее.

Сам себя я порой выгоняю из пагубных снов,

чтобы просто пройтись по заброшенной всеми аллее.

Да что ж такое, бюрократы!

Вы почему мешаете мне жить?

Я в ваши не наведаюсь пенаты,

не заставляю яд вас пить,

не поливаю грязью в интернете,

не говорю постыдные слова,

не подъезжаю в огненной карете,

да просто кругом голова.

Да нет! Я бодр, свеж и молод.

Ну относительно, конечно.

И я весенний этот холод

благодарю сердечно.

Но мне мешают бюрократы,

им лишь бы пакость сотворить,

я проклянул бы их пенаты,

но не могу я согрешить.

Они ужасно беспардонны,

не видят в людях доброту,

они глупы и мелководны,

не расшифруют остроту.

Они безликий механизм,

закостенелый, бесконечный.

Какой там к черту оптимизм,

флакон сердечный...

Воскресите меня, если я вам хоть чем-то мил,

усадите меня за стол, чтобы просто писать,

дайте чистый лист и налейте ещё чернил,

и идите спать... Пока я буду воскресать.

А потом поутру проснувшись, ну как всегда,

вы заварите кофе или душистый чай,

ну а я прочитаю свой стих «Как летят года»

и с улыбкой вернусь к себе... В ослепительный май.

Вопрос, на который тебе никто не ответит.

Нет... Я не про жизнь на Юпитере.

Сегодня ты счастлив, и солнце вроде бы светит,

А завтра тебя хоронят в стареньком свитере.

Но тем и ценна человека жизнь на Земле.

На других планетах холод, а здесь весна.

Можно вечно не жить где-то там в непроглядной мгле,

Ну а можно здесь насладиться жизнью сполна.

Бесцветным кажется небо, когда ты расстроен,

Бессмысленным кажется мир... И даже стихи.

И мозг обстоятельством этим твой обусловлен,

И давят на сердце тебе и года, и грехи.

Ты ищешь, как будто в лесу, своего утешения,

Смириться не хочет душа, заточённая в замке.

Но жизнь по Шекспиру плетёт свои хитросплетения,

Чтобы просто увидеть, как кукла лежит в катафалке...

Вернулся сюда... Где жил двадцать пять лет назад,

С волнением наблюдаю, где шла моя юность,

Где как-то впервые сказал, и сказал невпопад,

Где часто смеялись над фразой «житейская мудрость».

Как будто бы по волшебству изменили картину,

Застроили эти места небоскрёбами в небо.

Я больше здесь никогда не увижу Ирину

И в лавке, которой уж нет, не куплю себе хлеба.

Я больше здесь не услышу родных голосов,

Лишь в памяти где-то мелькают знакомые лица.

Придите ко мне, ну хотя бы во время снов,

Придите ко мне... Чтобы юность могла повториться.

Я решил написать письмо, как в старые времена.

Архаично, согласен, а может, и смысла нет,

только тянутся к ручке пальцы, и величина

уже в разных буквах записана как «Привет».

Я не знаю ещё, ни кому я пишу, ни зачем,

представляю лишь человека за тысячей миль,

представляю также и сложность почтовых схем,

и оценит ли адресат мой неровный стиль?..

Запустили воздушного змея, а с ним и мечту,

как сегодня я помню тот день, проведённый с отцом,

разговоры с родным человеком начистоту

и похожесть мою с его строгим небритым лицом.

Как врезается всё-таки в память ребёнка такое,

оставаясь осколками счастья где-то в груди,

сам себя я сегодня задену опять за живое,

уходя от реальности в то, что уже позади...

Попробуй узнать меня там, в своём сновидении,

Когда будешь просто идти, удивляясь, за мной,

Когда будешь злиться в обычном своём нетерпении

На то, что не видишь лица и что город другой,

На то, что сомнение это нещадно терзает.

На то, что порой невозможно чего-то понять,

На то, что и мой силуэт без конца исчезает,

И что, просыпаясь, меня не узнаешь опять...

Я вытяну снова строчку из рук божества.

Не злись, божество, мне теперь эта строчка нужнее.

И хоть мы с тобою знакомы всего едва,

Я знаю тебя давно... Ты мне стало роднее.

Не мыслю сегодня я... свой обычный день,

В котором восторга нет в окружении звёзд,

Где всё, что не связано с рифмой, мне делать лень,

Где правда давно растворилась средь тысяч грёз.

Где солнце восходит тогда, когда я пожелаю,

Где любят меня не за то, а вообще просто так,

Где я и пишу, и, конечно, всё время читаю,

Где я сам себе и Воденников, и Пастернак.

Так было и будет... Надеюсь... И заклинаю.

Хочу бесконечно раскладывать эти слова.

Тебя, божество, я за это всегда уважаю,

Хотя мы с тобою знакомы всего едва.

Есть время подумать о том, что осталось там,

Когда я смотрел и мечтал, проезжая в трамвае,

О том, что летело куда-то там к облакам,

В ту сторону, кажется, где расположен Израиль,

Подумать об этой рутине и смерти презренной,

И прыгнуть с улыбкой туда... В бесконечную пропасть,

Чтоб тут же возникнуть как смысл и тайна вселенной,

Как самая главная радость, событие, новость...

И канул век, и начался другой.

Не изменился ты, поэт и человек.

По-прежнему ты жертвуешь собой,

Не чувствуя отяжелевших век.

Всё так же увлечён ты этим делом,

Всё те же ты используешь слова.

За рифмой следуешь ты следом,

Заложник своего же волшебства.

По лесу неспешно иду, ощущая прохладу,

И слушаю звук тишины над застывшей землёй,

С печалью готовят деревья себя к снегопаду,

Покрытые сверху усталой вечерней зарёй.

И видится мне совершенной богиня-природа,

Она вдохновляет и манит своей красотой,

И будто в масштабах вселенной такая свобода

Напомнит теперь мне тихонько о встрече с тобой,

О первом желании, первом волнении сердца,

Влюблённости той, что бывает один только раз.

О, как бы хотел у костра я сегодня согреться

Напротив твоих голубых и сверкающих глаз.

Кричат перелётные птицы устами поэта,

Любовь обретает божественный свой ореол,

И краски становятся ярче, и улицы лета,

И греет нам сердце до боли известный глагол.

Но может и быть по-другому на этой планете,

И взрыв среди ясного неба откроет глаза,

И можно увидеть на собственном автопортрете,

Как катится вниз одинокого сердца слеза.

В камине сгорают остатки вчерашнего века,

И льётся по трубам в квартире морская вода,

И нету печальней на свете того человека,

Кого выгоняют из дома... И навсегда.

Взметнулся порывистый ветер в ночном переулке,

Срывая одежду с верёвок соседних домов.

Лежит моя молодость нежно в зелёной шкатулке,

Где фото пылятся мои среди сотен стихов.


Я помню ту жизнь, улетевшую будто бы в пропасть,

То дивное время друзей и моей простоты.

Хотел бы сейчас ощутить я ту самую робость,

Но я ощущаю лишь холод и страх темноты.

Обычное утро, аллея и сонный прохожий.

Трамвай ускользает от взгляда в осеннем тумане.

И я приунывший и сам на себя не похожий

Нащупал железную мелочь в мохнатом кармане.


Настигло тяжелое время и сильной рукою,

Желает меня погубить в красоте сентября.

Но я не умру и поверь мне, однажды с тобою

Мы встретимся где-нибудь снова в огнях янтаря.

И вот... Из памяти моей я достаю,
Поочерёдно перемешивая факты,
То веру в Бога, то с Калигулой контракты,
Воспоминания, как был я на краю.
Как я в секундах был от смерти, уплывая
От носа катера, летящего во тьму,
И как на это всё испуганно взирая,
Смотрели близкие, застыв на берегу.
Как я послушно бегал на футбольном поле,
Чтоб воплотить мечту упрямого отца,
И как потом я стал поэтом поневоле,
Тщеславьем движимый каким-то без конца.
И как смиренно я искал, не зная даже,
Ни где искать, ни где найти, ни кто мой друг,
И как болел, поняв, что совесть на продаже
И подлецов полным-полно у нас вокруг.
Взрослел и думал, в эти дебри пробираясь,
Что называется, учился просто жить,
И как порой, чистосердечно улыбаясь,
Мечтал шедевр или чудо сотворить.